Театр Новосибирского государственного театрального института и Сибирский Камерный Театр (недавний «Трамвай № 13») — ближайшие соседи по арт-кластеру на северной кромке большого новосибирского центра. В театре НГТИ — «Ревизор» (16+), в СКТ — «Ночной эфир» (16+).

Не знаю — в соседстве ли дело, или родство тем в воздухе витало. Но смотреть их интересно именно в диптихе — друг за другом. Тут главное — успеть. Ибо «Ревизор» показал очень лихой бокс-офис — билеты уже раскуплены на весь декабрь, а «Ночной эфир» вновь покажут 18 декабря. Так или иначе, но ухватившие этот театральный «твикс» разочарованы точно не будут.

Над кем смеётесь?

«Ревизор» по предыстории своей — студенческая работа — спектакль студентов 4 курса «Артистов драматического театра и кино» (мастерская П.В. Южакова). Но делался он по взрослому. Под присмотром режиссерского дуэта Павла Южакова и  Ильи Панькова, и на юном драйве. Сочетание факторов дало очень яркое зрелище, попавшее в общегородской шоу-контекст на общих зачётных основаниях. Без всякого привкуса ребячьей поделки.

Это вам не открытка под девизом «Я сам сделяль!» принимаемая умиленной мамой. Пресыщенным театралам смотреть это интересно. Это не только для школьного культпохода в пору, когда Н. В. Гоголя «проходят».

Впрочем, школьникам такое зрелище будет тоже в строку (16+, но рекомендовано к просмотру с 14 лет). Пригодится, ибо даст эмпатичность к Гоголю — ведь «Ревизора» в виде книжки им читать скучно. Мир брюк со штрипками, ботинок с клиньями, клетчатых кринолинов и керосинок под цветочными абажурами им чужд и непонятен.

Впрочем, в «Ревизоре» от Павла Южакова и Ильи Панькова керосинок нет вовсе, а стиль бидермайер является на сцену ненадолго и в специфическом контексте.

Их «Ревизор» местом действия, как и у Гоголя, имеет город Н. Но в этом городе Н, кажется, срединные 2020-е на дворе, а в пейзаже имеется двурогая синяя башня, колизееобразное здание с куполом и монументальный вантовый мост с пилоном в виде литеры «Н» (город-то на «Н», не забываем!)

И рулит этим городом Н не одышливый пузан в зелёном мундире и неуклюжих николаевских ботфортах, а ладный нордический «альфач» в отлично сидящем костюме.

Да, городничий (Дмитрий Купин) тут такой. Артистичный, красивый и пассионарный. В сюжет он является с киноэкрана, на котором крутится его предвыборный ролик с ландшафтами и скайлайнами города Н (с теми самыми — где рогатые высотки и буквенные мосты).

Примечательно, что такая актуализация сделана практически без насилия над авторским гоголевским текстом — все гоголевские идиомы и остроты остались в неприкосновенности, просто засияли контекстуальной свежестью. Оказалось, что их обновлять-то не надо — они и не состарились. Просто о рукав потри, как денежку…

Воспользоваться эластичным именем города, обозначенным в пьесе — соблазн чертовски приятный. И да, им отлично воспользовались. Городничего зовут как и полагается — Антон Антонович Сквозник-Дмухановский. Но его могли бы звать, например, и как-то так — Евгений Анатольевич Колено.

Да, призрак весёлого рыжего мужчины с озорными зелёными глазами, знатока кофеина и кокаина, в сумраке сцены «блэк-бокс» периодически мелькает, но надолго не показывается. Он же призрак! А хозяин города — Антон Антонович! Он городничий! Не мэр! Для недопонявших: не мэр!! Правда-правда!!!  И никаких кофеинов-кокаинов!!!

В общем, в прямую памфлетику, в карикатурную игру с локальными мемами спектакль не скатывается — проходит по грани, как сноровистый котик по торцу забора.

Весь сонм чиновников и светских персон города Н выглядит современно. Господа — в одинаковых серо-синих костюмах и синих галстуках. Дамы и барышни — в вариациях стиля «секретарща». Секретарский гардероб имеет много нюансов, но в большом массиве он моментально узнаваем и, по большому счету, одинаков. Такие классические «гослюди», которых в любом административном заведении найдёшь как раз в аналогичном дизайне и комплектации.

Причём, сделаны они без топорной пародийности. Не чтоб «ацкое бугага» вызвать, а чтоб улыбка на уголки губ приземлилась.

Каплю индивидуализации вносят предметы мебели, на которых дамы и господа по сюжету сидят — именно они указывают на их конкретные места в социальной иерархии. У кого – безнадёжная табуретка, у кого — тронообразное офисное кресло с пневмолифтом, у кого — общепитовский полистироловый стульчик, задрапированный в парчу (дорого-богато, как у господ!).

Городничий рулит этим сообществом с весёлой и злорадной чувственностью — ничтожество, пугливую порочность и забитость своих «деревянных солдат» он отлично осознаёт, равно как и своё локальное величие. Ну да, глава уездного города. Но ведь глава же! Царь горы. Маленькой горы, но своей.

Фрейдистский драйв власти в этом «Ревизоре» показан очень выразительно и узорчато – со множеством оттенков и завитков — да так, что залюбуешься.

Вообще, городничий Антон Антонович в этом «Ревизоре» — полновесный главный герой. Не второй после Хлестакова, а ровня ему. Без деления на номера, без расчёта на первый-второй. Вольтову дугу спектакля они образуют на равных.

В каноничных постановках «Ревизора» всё сосредотачивалось на Хлестакове — все светотени режиссуры должны были подчеркнуть его фееричность. Для любого актёра, желающего проявить себя в бурлеске, в феерии, Хлестаков — очень заманчивая роль. Но в структуре пьесы этот образ срабатывает коварно — за фейерверком Хлестакова часто теряется и городничий, и все прочие. Они — как кегли, которые сносит яркий, расписной шар Хлестаков.

Здесь же городничий — полновесный главный герой, сделанный с явным уважением к персонажу. Как говорится, на любви не настаиваем, но за почтительность спасибо. Это не глупый, пузатый фанфарон, а упругий и умелый хищник, который городом владеет с чувственной страстью и делиться предметом страсти ни с кем не намерен.

Градоначальник другого города Н, помнится, тоже очень зримо кайфовал от своего положения — аж светился. Яркий был мужчина, что ни говори.

Хлестаков, попав в пространство города Н, оказывается в некотором смысле любовником-соперником. Ближе к кульминации это соперничество обретает и буквальную сексуальность — когда осмелевший и «набравший скиллов» Хлестаков (Егор Назаренко) приударяет за женой и дочкой мэра. Ой, простите, городничего.

К слову, дамы градовладетельной семьи тоже отнюдь не кегли. Обычно им не давали кропотливой личностной проработки, но в студенческом театре осмелились заморочиться.

Анна Андреевна (Ульяна Дорош) и Марья Антоновна (Александра Долгих) — любопытная трагифаросовая пара. Дочка-пампушка в розовых дебрях пубертата и мама, «которая ещё огого» — молодая пантера, которая всех неугодных порвёт одним когтем. Дочку, кстати, тоже — если та по юной глупости подастся ей в соперницы. И порыв одним когтем чуть было не состоялся…

Прочие персонажи (Александр Дурницин, Александр Симайкин, Платон Костылев, Александр Кузьмин, Максим Гамагин, Павел Борозна, Данил Фомин, Семен Просеков, Дмитрий Васильев, Елизавета Григорова, Маргарита Филимонова, Софья Гуляева, Арина Карасева, Дарья Кутуманова, Екатерина Руднева, Есения Пальчикова, Мария Конухова и др.) — чиновники, специалисты департаментов, секретарши и светские дамы – все очень похожи на людей из современных мэрий и префектур. Они очень узнаваемы по пластике, по манере речи, по психологическому рисунку. Картины их коллективного бытования – заседания, митинги, дефиле — тоже очень похожи на док-муви реальной провинциальной жизни. Включи «Россию 24» и обязательно увидишь какой-нибудь fashion-фест «Сударушка-2025» в Верхнем Тыгдымске.

Причём, чтобы снизить буквальную карикатурнось, упредить макетно-модельный привкус, Тюссо-синдром, тут применено очень простое и эффектное решение: в особой реальности города Н некоторые вещи существуют как бы в мим-режиме. То есть, не имеют предметного, физического воплощения. Они не из дерева, не из металла, не из пластика, они из воздуха. Как невидимая стена или невидимый канат у французского мима.

При этом все такие объекты издают вполне реальные звуки своего использования — щелкают кнопки невидимого интеркома, крутятся, характерно жужжа, невидимые телефонные диски, шелестят тачпады смартфонов и планшетов. В городе эту странность замечает один лишь только Хлестаков, о чём бросает шутку через четвертую стену. «Настоящие цветы! — говорит он, разглядывая подаренный букет, — Надо же! Задолбали здешние невидимые предметы!». Местные же ничего странного не замечают. Им нормально.

Иногда они настораживаются («Да я с самим Пушкиным на дружеской ноге! — С Пушкиным?! Так он же умер!»), но ненадолго. Город снова их возвращает под своё мягкое совиное крыло.

Невидимость бытовых вещей и размытое сюжетное время — ироничный намёк на зыбкость, иллюзорность города Н. Он — сумеречная зона, пространство морока. Этакий уютный Сайлент-Хилл.

Попав в эту зону морока, Хлестаков сначала робеет и действует невпопад. Но быстро осваивается. И оказывается, что он тут — как соль, рассыпанная в тумане. После его бегства мир города Н уже не будет прежним. И планшет, с которого ошарашенное Н-общество читает глумливое письмо уехавшего Хлестакова другу Тряпичкину, уже не воздушно-мимовский, а настоящий. Аж обжигающий руки.

Сценография — лаконичный «блэк-бокс» — даёт  усиливающий эффект от вспышек цвета или света — когда персонажи жгут в мусорной корзине неудобную документацию мэрии или когда дамы городка ближе к финалу переодеваются в платья гоголевской эпохи, в тот самый рюшечно-финтифлюшечный бидермайер. А ещё у «блэк-бокса» очень уместный психологический функционал — он отлично работает на ощущение «шкатулка с чертями». Хлестаков как раз в эту шкатулку и попал, использовав своё приключение с максимальной пользой.

Собственно говоря, никаким трикстером по рождению Хлестаков не был. В первые дни пребывания в городе Н он типичный «мамин пирожочек» — столичный инфантил, запутавшийся в тратах и в слишком взрослых для себя делах. Ему страшно и он совсем один. Ибо даже Осип, его слуга, в этом «Ревизоре» — не человек вовсе, а ИИ в смартфоне. Речевой робот, слегка «лагающий» — не попадающий в интонационный рисунок фраз.

Ну и что, спрашивается, было делать Хлестакову?  Трикстера в себе он открыл по ходу дела — когда оказался штаммом инфо-эпидемии. И быстро в этом амплуа освоился. И преуспел. Настолько, что для приходивших на поклон чиновников стал источником сладких мук. Вымогаемые деньги они ему отдают практически в сексуальном экстазе — им и больно, и сладостно. Делает это Иван Александрович Х с шармом, который позже повторит Остап Ибрагимович Б.

Пожалуй, этот извращенный и анекдотический эротизм — одно из самых забавных изображений коррупции.

К слову, бруснично-коньячный костюм Хлестакова, сразу выделивший его из серо-синей толпы аборигенов — изящная пасхалка к гардеробу Чичикова. Он — этакая заготовка Чичикова, Чичиков-юниор. Не урожденный, но эффективно вылепленный и отполированный толпой, массой, оказавшейся во власти инфо-эпидемии. «Ревизор» — это же, на самом-то деле, не столько про коррупцию, сколько про медиа-инфицирование, про силу молвы и злую магию стереотипа. Люди были обманываться рады — и их таки обманули. Ну, давайте, радуйтесь! Чо приуныли-то?!

Личная магия самого Н.В. Гоголя — умение разглядеть и кодифицировать реалии, которые будут актуальными полтора века спустя. И даже два века спустя. Это он первым увидел и осмыслил «украиноз», первым заметил слепую влюблённость украинцев в смерть, первым почуял макабрическую сущность мегаполисов (при Гоголе мегаполис был один на всю Россию — Петербург, но ему хватило и  такой  базы наблюдений).

Причём, в отличие от Салтыкова-Щедрина, Гоголь не был злобным и яростным. Сарказм у него как родной уживается с сентиментальностью. В «Ревизоре» от НГТИ на это работает вальс Евгения Доги, снабженный словами. В массовом ассоциативном поле  этот вальс — обобщённый звукообраз XIX века, практически автономный, отделившийся от фильма «Мой ласковый и нежный зверь». Кстати, знаменитой немой сцены с манекен-челенджем в «Ревизоре» нет. Есть альтернативная. Небанальная. Но органичная.

Малдер и Скалли по полю скакали…

А в Сибирском камерном театре — сюжет о трикстерах с другой стороны глобуса, из Америки поздних 80-х.

«Ночной эфир» (16+) — это и первая премьера сезона, и первый спектакль театра под новым именем, и обкатка его самой необычной локации — кофейной сцены. Да, это действительно кафе театра, а на билетах спектакля проставлены номера столиков и диванов. Можно прикупить себе кофе — очень помогает в ночном сумраке, освещенном желто-зелёным светом.

Помнится, таким зелёным огоньком светились в ночи радиола «Ригонда» и транзистор «Гунтис» — дивайсы Рижского радиозавода, ловцы заграничных «голосов свободы» для наивных советских граждан. И эта сияющая янтарным светом решетка с именами незнакомых городов…

Смотреть спектакль не за столиком, а с дивана — удовольствие еще более вайбововое. В закутке подсознания крохотный скуластый усач в майке-алкоголичке подхватывается и поёт про радио Гугу, радио Гага.

Но мы усача берём в кулачок и пакуем обратно в его гнёздышко. Ибо «Ночной эфир» — не про романтику радио, а про его роковую власть и разящую силу. В гротескном и дурашливом ключе эти темы рассматривал «Квартет И» в своём «Дне радио». В «Ночном эфире» бурлеска тоже хватает, но потом сквозь шутовскую шапочку из фольги начинают лезть наружу окровавленные иглы реальности. Евгений Осокин пьесу эту написал по мотивам эфиров реальной американской радиостанции Coast to Coast AM, вошедшей в культурный контекст 80-х под пародийным прозвищем Ghost to Ghost. Занималась она тем же, что сейчас у нас делает телеканал «РенТВ» — была агрегатором всякой мистической дичи. Из серии «Советские нефтяники добурились до ада». Спектакль — полтора часа рабочего дня этой станции. Точнее, рабочей ночи.

Зато какие это полтора часа! За это время радио-диджеи Майк и Пол (Евгений Осокин и Евгений Варава) познают весь спектр житейских превратностей. От роли лузеров-дебютантов до медиа-богов. От медиа-богов  до создателей медиа-ковида, обреченных на гнев и ненависть общества.

На отрезке «Как мы были лузерами» это чистая гай-ричевская комедия. У двух приятелей, открывших радиостанцию тайн и загадок, не идут дела, не клеятся рекламные контракты, а в спину им хрипло покашливают сразу несколько мафий — мексиканская, русская и албанская (не та, которая про «превед-медведов», а из реальных албанцев, очень недобрая). Ребята имели неосторожность позвать пацанов в инвесторы. И вот пацаны подошли за деньгами.

Желая побыстрее превратить непопулярную и неэффективную радиостанцию в супер-бренд, Майк и Пол запускают отчаянный экспромт — прямо в эфире, в буквальном смысле на коленке, на краю стола лепят  сенсационную «новость» о том, что к Земле летит огромная комета. Да не в одиночку — комету, оказывается, сопровождает и направляет некий космический корабль нетипичной формы — явно неземной. И планете нашей, кажется, к утру капец… Трамвай сломался, совсем сломался…

К теме подключаются астрономы, эксперты и специалисты НАСА. Разумеется, за них бубнят и кривляются сами Майк и Пол. Они вообще всегда так делали. Отлично же проходило, что не так-то?

«Не так» наступает стремительно, лавинообразно. Как говорили в Хогвардсе, «шалость удалась». По неспящей Америке от побережья к побережью катится вал UFO-истерии. Она там в национальный психокод вшита — только пальцем ковырни. С 1938-го года вшита — с той поры, как радиоспектакль по «Войне миров» Уэллса простодушные янки прияли за реальный репортаж.

Но Пол и Майк про этот случай, видимо, вообще не слышали. Иначе 30-летние вундеркинды отказались бы от своей супер-идеи в первый же миг её возникновения.

И когда к ним в эфир дозванивается серьёзная и вдумчивая девушка Сара из духовного сообщества «Врата рая», что-то изнутри тебя шепчет, что вот на этом самом месте комедия кончилась. И что словосочетание  «Врата рая» ты в отроческом возрасте где-то слышал. Кажется, в новостях. И контекст был не очень…

И тут окажется, что не кажется…

В общем, тридцать девять радиослушателей из секты «Врата рая» решили, что добрые инопланетяне летят именно за ними. И решили покинуть свои земные тела, чтоб иноземные добряшки не тащили с Земли лишний багаж. Помочь, так сказать, решили.

Поняв, какой большой «Упс!» они учинили, парни ударяются в испуганную этическую рефлексию. Но берега у этой бурной реки рефлексии сугубо разные. Один: «Что же мы наделали-то?!». Второй: «Сами виноваты! Это вообще развлекательное шоу! Нужно же критическое мышление иметь! Тупые реднеки!». Неудивительно, что мост дружбы между этими берегами снесло и в щепки разметало.

Вместо спойлера: в реальной жизни диджеи-прототипы как-то выкрутились, убедив суд, что передача была развлекательная, они шутили, и вообще ночью нужно спать, а не всякую дичь слушать.

Словом, «Ночной эфир» — лакомство сложное по вкусу и причудливое. Фьюжен такой. Как магазинная новинка этой осени —  «Ролтон» с мохито. Рамен и мохито — компоненты в паре не менее противоречивые, чем форм-факторы этого спектакля. Комедия это, драма или трагифарс — сразу и не ответишь. Но шапочки из фольги, которые выдавали гостям перед спектаклем, отсидели на их головах от и до. Для нас, сибиряков, это, пожалуй, не трагедия, а спектакль в эстетике пост-иронии. Во-первых, с эмпатией по отношению к жителям западного полушария у нас сейчас похуже стало. Во-вторых, нужно же и впрямь башкой думать.

Уязвимость наших крупнейших соседей по глобусу к психическим эпидемиям и инфо-инфекциям не по-детски пугает, если честно. Обусловлено пугает. Ведь ЭТО периодически, в моменты обострения собирается с нами войну воевать. Палка-воевалка-то не поломается?

Вот такие два соседских зрелища про инфо-эпидемии — про локальную, в масштабах уездного города, и про континентальную, в масштабах страны между двумя океанами. Рядом, практически в одном квартале. То ли тренд такой, то ли что-то в воздухе…

Ранее редакция сообщала о том, что новосибирский театр показал пьесу о сити-одиночестве досетевой эры.