Контенту выставки такой старт очень к лицу: ведь Тулуз-Лотрек — это, пожалуй, первый «медийный» художник. Обывательское восприятие Тулуз-Лотрека несколько размыто связкой с импрессионизмом. Упоминанием в общей череде — «Матисс, Моне, Мане и лотреки всякие». И именно такая атрибуция к Тулуз-Лотреку максимально несправедлива. Во-первых, он гигантам импрессионизма, скорее, младший товарищ.
И мир его — в большей степени из 20 века, а не из позапрошлого столетия. Все эти завтраки на траве, пролетки на мокром асфальте и поля Прованса — они в 19-м. А мир Лотрека — это странная, выморочная эпоха, где сладкий сигарный дым безмятежных кофеен уже готов обернуться смертным маревом Ипра.
Что-то грозное уже маячит за горизонтом. И главный город тогдашней Европы веселится одержимо, упоенно — как всегда бывает в смутном предвкушении бед.
Формально в новеньком 20 веке Анри Тулуз-Лотрек и пожил-то всего чуток. Просто век начался раньше календарной отмашки. Еще в 1890-х. И уж эту демоверсию столетия, его терпкий пробник Тулуз-Лотрек изобразил во всю мощь своего жестокого таланта.
Да, манеру Тулуз-Лотрека современники звали жестокой и циничной — герои его нарисованы нервными, но выверенными линиями — будто наотмашь. Их телесные несовершенства подчеркнуты, а телесные изящества — гротескны. Эта странная, короткая эпоха обожала смешивать красоту и безобразие в единый коктейль, и уж Тулуз-Лотрек-то в оном деле был просто бариста экстра-класса — у него сей коктейль получался самым забористым.
Словно мстя большому миру за причудливую жестокость своей судьбы (безмятежное детство наследника древнего рода — банальная, казалось бы, мальчишечья травма — пожизненное увечье, сотворившее карлика на коротеньких детских ножках — отчаянный самовыброс из родного дворянского гнезда), Тулуз-Лотрек воспел личный мини-космос — шоу-индустрию Парижа, чьим сердцем был Монмартр.
Тогдашний парижский шоубиз совсем не походил на нынешний пугливо-чопорный мирок, одержимый политкорректностью, фитнесом и безглютеновыми диетами. Ему была присуща лютая, пылающая, безоглядная жизнерадостность, готовая в любой миг надломиться, опрокинуться и превратиться в столь же порочную меланхолию.
На Монмартре 1890-х цирки, мюзик-холлы, кабаре и бордели стояли стенка к стенке. Актрисы, танцоры, клоуны, шансонье и «девушки широкого потребления» образовывали фактически единое фрик-сообщество — любопытное благородным господам издали, но предосудительное вблизи.
Тулуз-Лотрек влился в этот круг с азартом веселого самоубийцы — наплевав на честь рода и весь прочий «ноблес оближ». Этакий Тирион Ланнистер парижского арт-мира, он словно сам был персонажем своих литографий.
Гротескный этот космос огромен (ну, ведь космос же!). Массовой публике известны лишь самые раскрученные, самые тиражные работы. А в новосибирский музей из Петербурга, вместе с хитами из арт-центра Ирины Рядых как раз привезли «незасмотренные» лотрековские вещи — книжные и журнальные обложки, товарно-рекламную и театральную полиграфию. То, что, к слову, считалось «низким жанром». И что Тулуз-Лотрека ни на миг не смущало. Дескать, ну да ладно, я ж и сам весьма росточком невысок.
Впрочем, роль, которую Тулуз-Лотрек сыграл в своей короткой 36-летней жизни, не сводится лишь к амплуа арт-хулигана. Он не только анфан террибль, он еще и вундеркинд. Тулуз-Лотрек практически первым принес в плакатное искусство стилизацию. До того плакатные изображения были сугубо натуралистичны: циркача, певицу, танцора или рекламируемый продукт было принято изображать «как в жизни». А поскольку и художники в плакатном деле были не бог весть какие, и возможности цветопередачи у полиграфистов был довольно скромными, реализм плакатных картинок был весьма наивным и неуклюжим. Тулуз-Лотрек первым понял: образ для плаката — совершенно особое изображение. Не как в салонной графике или живописи. Его генерация должна учитывать и возможности печатной отрасли, и нюансы уличного восприятия. На смену наивной скрупулезности и мелкотравчатости пришли размашистые, ударные приемы — страстное цветовое пятно, динамичный силуэт, выразительная линия. Стилистика Тулуз-Лотрека изначально была обусловлена нюансами технологии тиражирования: литография — это послоевая печать с резных каменных плит, потому от художника требуется снайперская лихость в раскладке контуров и цветовых заливок. Но даже когда на смену литографии и от руки раскрашенным гравюрам пришел красавец офсет, абсентовое послевкусие лотрековского стиля Европу не отпустило. Вот что удивительно: современником, коллегой по жанру и удачливым соперником Тулуз-Лотрека был мастеровитый парижский чех Альфонс Муха (он же — МушА на французский манер). В работах Муша полагающаяся для стиля ар-нуво ломкость линий сочеталась с коммерчески понятным, уютным, хоть и несколько манекенным изяществом. А ломкость Тулуз-Лотрека была не узорчатой, а тревожной, ранящей. Как крик скрипки в кабаре Аристида Брюана — нежно-яростного гиганта в алом шарфе, умевшего и спеть на разрыв души, и лихо обматерить гостя, жующего под песню. Кстати, за этим странным удовольствием — быть обруганным в пять этажей — к Брюану тоже ходили отдельные ценители. Ну, французы же, причудники…
С тех пор расклад в соперничестве Мухи и Тулуз-Лотрека весьма переменился. Узорчатые русалки Мухи — это по большей части арт-памятник и цитатная база для оформителей косметических салонов, ювелирных магазинов и флаконов с шампунем от периферийных фабрик. Зато Тулуз-Лотрек — долгое и переливчатое эхо полиграфического мира. Пасхалочки к Тулуз-Лотреку мир искусства и товарного дизайна продуцировал весь 20 век и сейчас продолжает — его нервно-точная волнистая линия узнаваема и в «Желтой подводной лодке», и в графике fashion-журналов, и в анимации, и в книжной иллюстрации. Да, шоу-звезд, которых он воспел на своих будоражащих плакатах, забыли очень скоро — 1914 год скосил богемный парадиз старой Европы под самые пеньки. А странный парень на коротеньких ножках остался. Не в росте же дело…
Фото Игоря Шадрина
, являются эксклюзивными, то есть подготовлены на основе информации, полученной редакцией infopro54.ru. При цитировании, перепечатке ссылка на источник обязательна