Михайлов день — это, вообще-то не сутки, а полновесная неделя. Фактически, целый фестиваль, посвященный 125-летию Михаила Алексеевича Лаврентьева — человека, который для Академгородка демиург, сакральная фигура, мем и просто Дед (да, именно так, с заглавной буквы — и все местные сразу понимают, кто имеется в виду).

Праздничную цепочку Михайлова дня решили зафиналить-увенчать красивым самоцветом — фильмом «Самая умная улица в мире»* (16+). Для тех кто не в теме — это проспект Лаврентьева. А прозвище дано за обилие академических институтов на этой магистрали.

Подарок в герметичной упаковке

Замысел подарка и впрямь был отличный: создатель фильма, компания Peak Media еще в процессе работы обозначила своё детище как главное кинособытие 2025-го. Поддержка от Президентского фонда культурных инициатив — тоже намёк публике. Мол, эпохальное зрелище увидите, благоговейте!

Перед показом публику строго, но вежливо (или вежливо, но строго) предупредили: никаких фото и кадров в соцсети. Будущего покорителя международных кинофестивалей смотреть будете, так что никаких утечек!

Публика согласилась — народ в Академгородке воспитанный. На показ в Дом Учёных прибыл и сам творец — режиссёр Иван Вдовин, известный публике по фильмам «Земля виноделов», «Голоса Арктики».

Праздничность контекста, роль подарка и наличие в зале автора как бы автоматически располагали к тому, что публика примет фильм в юбилейной благости. И в безусловной, безоговорочной благодарности. Ведь дарёный конь неприкосновенен для стоматолога. Но по мере того, как это эпическое полотно начало разворачиваться, стало понятно: дарёный конь — он ещё немного и Троянский.

Впрочем, обо всём по порядку. Напомню, что кадров самого фильма студия Peak Media выкладывать не велела. Поэтому вам, читатель, придётся полагаться на их словесный пересказ.

Фильм сделан в комбо-жанре — документально-игровой: актёрские эпизоды в нём перемешаны с документальными свидетельствами — с кинохроникой, с монологами.

Монологов много и все они яркие. Среди рассказчиков  — Александр Скринский — физик, создатель первого в мире коллайдера ВЭП-1, Татьяна Михайлова (Румер) — дочь Юрия Румера, основателя квантовой химии, Владимир Шумный — генетик, экс-директор Института цитологии и генетики. А в кадрах чёрно-белой хроники — культовые гости юного наукограда — Шарль  де Голль, Фидель Кастро, Нил Армстронг, советские космонавты, звёзды кино и поэзии (поэзия в 1960-х была продуктивной star factory). И обычные «академовцы» ранних 60-х — девушки в юбках «солнце», вундеркинды ФМШ в клетчатых рубашках и остроугольных очках, физико-лирики с горящим взором (кто в гавайках, кто в валенках).

Упоительное ощущение путешествия в Атлантиду — таких лиц и глаз теперь не делают. Или в Хогвардс, если угодно. Ибо советские дети, получавшие пригласительное письмо из ФМШ (пусть не с мимишной пушистой совой, а из рук почтальона) чувствовали себя так же, как тот вымышленный британский мальчик.

Наш весёлый Котопёс сам себе Уроборос

Хроника и монологи свидетелей, участников и соратников — та часть фильма, которая делает его интересным, обаятельным и завораживающим. Есть ещё вторая часть — игровая. Вот с ней-то «всё сложно». Игровая часть — это забористая смесь очень странного нарратива, странно сформулированных акцентов, и ошеломительных фактографических плюх.

Первую плюху создатели выложили на стол прям с размаху — аж блюдечко хрустнуло. Итак, первая сцена, титры «Москва, 1977 год». Михаила Лаврентьева, вице-президента АН СССР, уже покинувшего Новосибирск и вышедшего на пенсию, снимает некая французская киногруппа во главе с режиссёркой, красоткой Николь (Лаура Гессан).

Да, именно феминитив, именно режиссёрка! Николь — типичное дитя 1968-го: социалистка (троцкистка?), исследовательница утопических учений. И Академгородок с Лаврентьевым для неё в том же предметном ряду, что Кампанелла, Бэкон и Мор. В общем, восторженная девушка со скепсисом. Как это уживается в одной голове? Не спрашивайте, я сам не понял. Авторам виднее.

Да и не было вообще никакой Николь. Иван Вдовин её сам придумал. Для лирического драйвера в сюжете, для искристого французского «о-ля-ля».

К слову, этой самой о-ля-ли и пуркуа-пы в фильме хоть ложкой ешь! Съёмочная группа —скопище всех возможных клише о французах. Мужчины — пылкие и манерные, женщины — женственные до кукольности. Пейзаж в окне парижской квартиры Николь (туда действие переедет в 1980-м) — словно с обложки детского учебника по французскому. Квартира в мансарде, разумеется. Выпускайте мима в берете! И чтоб багетом хрустел!

Ах, да, это ж про Лаврентьева… Эскюзэй-муа!

А чтоб зритель не забыл про кого — фоном в кадры первой сцены запузырили здание Президиума Академии наук — знаменитую башню по прозвищу «Золотые мозги».

На этих кадрах любого зрителя за 50 (особенно москвича) ждёт осколочный перелом мозга. Потому что белое здание с золотой верхушкой в 1977-м было унылым бетонным каркасом. И выситься за спиной Лаврентьева не могло. Ну, это как в фильм о Робеспьере и Марате воткнуть Эйфелеву башню. А чо такого-то? Зато сразу понятно, что Париж, не Уфа какая-нибудь!

В общем, спотыкаться о собственные сюжетные нюансы игровая часть фильма начинает без всякой прелюдии — сразу. К середине она и вовсе начнет сама себя жрать, как тот античный змей, практикующий с самим собой хвостовой кусь.

Андрей и Игорь дают мастер-класс

Впрочем, до этого зритель успеет словить ещё одну психотравму — от образа главного героя. Его почему-то поручили играть Алексею Серебрякову. Почему — непонятно. Возможно, чтобы отмыть канадского гражданина от последствий его болтовни. Мы-то не злопамятные, но Рунет всё помнит. Ну да ладно, пусть играет если сможет, мы ж не злые…

Но не смог, как выяснилось…

Во-первых, не похож. По части сходства с Лаврентьевым проект бы на «ура» вытянул Сергей Гармаш. При минимальном участии гримёров. Гармаш — он именно на Лаврентьева похож. На Лаврентьева, чёрт возьми, а не на Стинга с циррозом печени!

Более того, это несходство усугублено странным гримом и… игрой Серебрякова. Ну, назовём это игрой. Он же всё-таки актёр.

Сначала главгерой наотмашь блеснул… волосами. Как сказочная дева Рапунцель. Реальный Михаил Алексеевич Лаврентьев абсолютно не стеснялся своей лысины. Она ему, так сказать, по возрасту и статусу полагалась. Киношный Лаврентьев одарён шевелюрой.

Ну, как сказать «одарён»… Такой мужской парик — это не совсем подарок. Он даже не из драмкружка Дома пионеров. Такие шедевры пастижёрного искусства творили из нейлона на комбинате «Совторгреклама» в советском городе Горьком (где ясные зорьки). Делал их комбинат для своих питомцев с артикулами «Андрей» и «Игорь».

Кто из этих замечательных юношей одолжил Серебрякову свою причёску, неизвестно, да и неважно. Но глазам от её вида очень-очень-очень больно!

Но это ещё не всё. Судя по всему, нижегородские пареньки из полистирола Серебрякова ещё и мастерством угостили. Актёрским, своим, самобытным. Полистироловым. Большую часть фильма Серебряков ходит с застывшим, цельнолитым лицом. С очень злым лицом. С закушенной губой и со складкой меж сдвинутых бровей.

Вообще-то, Серебряков и в жизни всегда так ходит — чем-то его жизнь постоянно огорчает. С другим выражением он замечен не был. Ну, да, стабильность — признак мастерства. Но матчасть следовало бы изучить, когда играешь главного героя.

Реальный Михаил Алексеевич к своей внешности относился иронично, в прынцы не метил. Но его улыбка была круче, чем у всех педро-паскалей Голливуда — такая добрая и солнечная, что моментально покоряла любого — мужчину, женщину, ребёнка.

Даже в фильме на всех хроникальных кадрах Дед либо улыбается в диалоге, либо заразительно хохочет. Лаврентьев-Серебряков грызёт тонкую губу, пучит белёсые глаза и изнуряет свою фирменную, «стинговскую» межбровную складку. Он по-другому не умеет, он умеет только так. Во всех ролях. А когда приходится наделять героя речью, он кряхтит и говорит на вдохе. Ну, персонаж же старый, ему так положено. Наверное…

Опять хочется в Канны!

Потому, когда сюжет переходит на юность главгероя, к образу студента Миши Лаврентьева (Лев Зулькарнаев), психика получает перерыв в пыточном сеансе. Ровно до сцены на матфаке МГУ. В кадре там как бы 1922-й. Гражданская война только что кончилась. Военный коммунизм ещё на дворе. При этом мальчики-матфаковцы — все как из Оксфорда. Все в твидовых костюмах, в хорошо подобранных галстуках. Девочки — в модельных жакетах и в бижутерии ар-деко. В Яндексе нетрудно увидеть, как выглядели реальные советские студенты ранних 1920-х — коллективных фотографий полно.

Большая часть юношей на них — в гимнастёрках и косоворотках. Девочки — аки утицы. И даже на любой майской фотке найдётся три-четыре парня в подшитых валенках. Просто потому, что на момент фотографирования это была их единственная обувь.

Ну, а авторучки, которыми бойко пишут студенты 1922-го — это такая, право слово, мелочь. Да, авторучка в 1922-м — это как новейший айфон в 2025-м. Но не будем такими занудами, авторы хотели как красивше. Какие гимнастёрки, какие валенки, какие карандаши?! Вдруг на Западе будут смотреть?! Ну, а вдруг?!

Эта постоянная оглядка на предполагаемого (даже не реального, а существующего лишь в надеждах) заграничного зрителя — ингредиент, от которого на втором часе фильма начинает першить в горле, зудеть в ушах и колоть в глазах. «Место, созданное, чтобы быть тут свободными» — такая характеристика Академгородка звучит тут каждые три минуты — либо из уст лже-Лаврентьева в идиотском паричке, либо на эти слова аккуратно наводят кого-то из спикеров (они не очень-то ведутся, ибо люди взрослые и мудрые, но иногда у закадрового манипулятора получается). Ну, да, русские же только о свободе думают. В ГУЛАГ отбывают сразу из роддома. За преступный факт рождения. И там в неволе томятся. И о свободе думают…

Вот тут-то начинается фееричный сеанс уроборосинга (это как жабогадюкинг, только с собой, любимым, в одного). Фильм начинает сам себя отрицать, змей Уроборос начинает сам себя жевать. Сюжетный мотив Города Солнца, города будущего сменяется унылым «А что городок ждёт впереди?». Реплики и визуал выстраиваются так, чтоб было понятно: да ничего его не ждёт. Будущее его туманно. И его, наверное, вообще нет.

Чтобы эта мысль была чеканной и безальтернативной, приметы нормальности 2020-х в кадре показали мельком, будто из-под парты: «гусей» Технопарка — на полминуты и в отвратную погоду, университет и его кампус вообще отправили в игнор. Зато щитовые бараки микрорайона «Щ» и усталые хрущёвки у «Золотой долины» показаны с любованием а ля Звягинцев. И, наконец, мякотка и вишенка — игровой финал.

Красавица Николь засыпает в своей квартире за монтажным столом. В Париже 1980-го. Стахановские темпы у барышни — в 1977-м снимаем,  в 1980-м монтируем. Паалеегче, эстоонские лыыжники! Заснула Николь, и тут аки серенький волчок пришёл к ней Серебряков с причёской нижегородского манекена. Но не кошмар ночной творить пришел, а о грусти свой поведать. Рассказать, что всё получилось не так, как он хотел.

И случается колдунство: в николькином  панорамном окне (оно в мансарде, не забываем!) сиджиайный Париж с  обложки учебника для первоклащек сменяется пейзажем из интро мультсериала «Футурама».

Но это, оказывается, Академгородок. Таким, каким его Лаврентьев замышлял. Но не дали проклятые совки, кровавая гэбня, что за страна…

Короче, сеанс мужественной либеральной истерики. Почти как в «Левиафане», только без слёз и соплей.

Тут натренированный зритель сразу догадается: раз персонаж во сне пришёл, значит в реальном мире помер, а для недогадливых вверху кадра повисают цифры «1900 – 1980». В общем, отмучился, касатик белоглазый. В смысле, Лаврентьев-Серебряков отмучился. Весь фильм мучился, пучился. И отстрадал, наконец-то. А как настоящий Ларентьев резюмировал свою жизнь — нам сие неизвестно. Ибо ни с какой Николь он это точно не обсуждал. И не собирался. Да и не было никакой Николь (см. начало).

В общем, фильм Ивана Вдовина даже по-своему виртуозен. Он вывернул себя мехом внутрь. И из истории о человеке, создавшем удивительное место (да, с проблемами, но удивительное!) к финалу превратился в байопик о разочарованном, озлобленном социопате. Фильм о счастливом мечтателе превратился в фильм о неудачнике, история воплощения мечты стала историей обрушения мечты. Кстати, самую умную улицу — ту, что в названии — в фильме так и не показали внятно.

Как говорили в одном взрослом мультсериале, «Вот это поворот!».

Часть публики от такого эквилибра обалдела: во время встречи со зрителями было понятно, что обескураженные зрители ищут аккуратные слова. Это же Академгородок, нужно быть деликатными…

В итоге Ивана Вдовина маленько пощекотали мя-я-ягоньким пёрышком очень интеллигентного, очень тонкого сарказма. И проводили с благодарностью. Нет, правда, с благодарностью. Без иронии. Он же подарок смастерил. Он же старался. Помните про правильное обращение с дарёными конями!

Ранее редакция сообщала о том, что фестиваль итальянского кино в Новосибирске открыла диснеевская «Головоломка».

Мнение автора может не совпадать с мнением редакции.