Полтора предновогодних месяца в наших театрах — традиционный контекст для сценических сказок. Традиция эта заложена и даже сакрализирована «Щелкунчиком» Чайковского. А НОВАТ, соответственно, её главный носитель. В Новосибирске говорим «Щелкунчик» (6+)— подразумеваем НОВАТ.

И в этом сезоне хореографическая сказка о разумной дробилке для орехов — тоже абсолютная доминанта НОВАТовского декабря и января. Версия Юрия Григоровича, разнообразие составов и множество показов.

Впрочем, НОВАТ текущего пятилетия знаменит ещё и тем, что создал множество заманчивых альтернатив самой знаменитой новогодней сказке — и оперных, и балетных. Законодатель этого тренда — Вячеслав Стародубцев, уверенно (и эффективно!) превративший Малый зал НОВАТа в локацию для сказочных действ. Конечно, это не единственная миссия этого пространства, но самая запоминающаяся зрителям-дебютантам  (зрительский стаж в НОВАТе сейчас стартует с 4-5 дошкольных лет).

В прошлом году новогодним хитом малой сцены была опера «Двенадцать месяцев», в этом сезоне Александр Омар поставил на этой сцене балет «Винни-Пух» (0+), а в феврале (в Валентинов день) на неё вернётся опера «Соловей» (6+) — постановка самого Вячеслава Стародубцева — главное событие оперной весны-2025-го и нынешний номинант на «Золотую маску».

Голосистый соловей. Он улетел, но обещал вернуться!

Взлетевший в апреле 2025-го «Соловей» очень непринуждённо перепорхнул в февраль 2026-го. Опера Игоря Стравинского достаточно яркая и изысканная, чтобы замыкать собой именно январскую череду балетно-оперных сказок. В ней есть та самая нотка светлой грусти, очень органичная для февраля. Который в наших краях, согласитесь, немного депрессивный. Да ладно, иногда сильно депрессивный…

В общем, «Соловей» — он и в апрельской эйфории как дома, и в февральской элегии.

Опера эта и сама весьма многослойная и оттеночная. Начал её Стравинский юным дарованием в безмятежном 1909-м, а извлёк из стола и закончил, уже будучи знаменитостью – создателем «Петрушки», «Жар-птицы», «Весны священной» и звездой Дягилевских сезонов. В 1914-м году закончил, когда на горизонте событий рыча ворочались окровавленные каменные шестерни Большой Истории. И уже миру было в целом не до сказок.

Оттого в музыкальной плоти этой оперной сказки есть какой-то тонкий надлом. Тщательно выверенный и украшающий, будоражащий. Как в том восточном рукоделии – в битой посуде, склеенной золотыми швами.

Стоп, оно же японское, это рукоделие. А у нас тут про Китай…

Впрочем, Ганс-Христиан Андерсен, автор литературной первоосновы, имел в виду не столько реальный Китай 1843-го года, сколько некий абстрактный изысканный Восток — мир  тайн и стиля «шинуазери».

Этот стиль, вольно и вперемешку эксплуатировавший китайско-японские мотивы в фабричных европейских изделиях, был ажиотажно популярен в 18-м веке, в эпоху двух «надцатых» Людовиков. А в интерьерах он оставался в изобилии и в детстве Ганса-Христиана, и даже в его зрелые годы.

Так что, сказочник успел насмотреться и проникнуться.  «В Китае все жители китайцы. И даже император тоже китаец» — эта по-детски наивная и немного расистская фраза как раз из «Соловья».

Творческая команда НОВАТа заметно уменьшила долю шинуазери и вкусно добавила органики настоящего Китая. Перед началом оперы играет национальный китайский инструмент гуцинь, а пространство конфигурировано гигантскими костяшками маджонга — медитативного и узорчатого китайского домино. И кроме оркестра в музыкальном рисунке оперы звучит живой соловей — да, запись рулад той самой серенькой птички — невзрачной, но воспетой поэтами.

«Живое/неживое» — сквозная дихотомия сказки. Она вообще у Андерсена популярна. Ведь свои главные литературные хиты он писал как раз в середине позапрошлого века — в эпоху европейского индустриального бума и восторженной технократии. Все противоречия этой эпохи Андерсен нёс в себе самом — был и техноманом, и технофобом в одном флаконе. Обожал фотографироваться, обожал телеграф, железные дороги и опыты с электричеством. Но никогда не отважился на визит в обожавшую его Америку — ибо смертельно боялся трансатлантических пароходов. На одном таком лайнере погибла подруга его юности, отчего Андерсен получил чеканно неизбывную фобию больших океанских судов.

Соперничество живого соловья с соловьём механическим, едва не стоившее жизни впечатлительному китайскому императору — драйвер и оперного сюжета, и музыкального рисунка, и вокальной палитры.

Неумная царская влюбчивость в неживое, разбудившая и накликавшая саму Деву Смерть —вводная для кроткого подвига маленькой девочки, помощницы императорского повара, одной из сонма поварят. Ни в тексте сказки, ни в опере у отважной девочки нет имени —Андерсен понятия не имел о конструкционных принципах китайских имён и фамилий, да и заморачиваться этим ему было лень — поэтому он оставил девочку просто Маленькой Кухарочкой. Ну, Маленькая Разбойница, Маленькая Кухарочка — это ж Андерсен Г-Х, привыкайте…

Но несмотря на свою безымянность, в галерее андерсеновских детей Кухарочка — один из важнейших образов. У Андерсена, кстати, всего два типа детей протагонистов: либо нежные, любящие и отчаянно самоотверженные, как Герда и Кухарочка, либо бездушно-глупые. Первых он проводит через приключения (порой весьма мучительные) и вознаграждает, вторых безжалостно бросает в мясорубку назидательно-устрашающего сюжета без шанса на здоровье и выживание.

Первые — альтер-эго его самого, маленького аутиста, плакавшего на законе божьем от рассказов о римских первомучениках, вторые — мстительный литературный щелбан его одноклассникам, беспощадным к нескладному плаксе с девчачьим голосом. Андерсен не злопамятный был, он записывал. Всё записывал…

В общем, Кухарочка (сопрано Гульназ Шигапова) — то самое, каноничное андерсеновское дитя, которому музыка помогает раскрыться даже лучше, чем текст литературного оригинала.

Самым маленьким зрителям опера Стравинского даст яркую и красивую персонификацию книжной сказки, 10-12-летним — первый опыт аналитического восприятия музыки и музыкальных метафор. А взрослым — любование пасхалками и ребусами Стравинского.

Он, между прочим, наш первый музыкальный модернист. Но при этом человечно-понятный. Это как если бы визуальные стили Сомова и Кандинского объединились и явили бы общее чадо.

Превед, балед, йа твой медвед!

Если в прошлом сезоне с армией разносоставных Щелкунчиков состязались визуально яркие и певучие братья-месяцы, то зимой 2025-2026-го с нюрнбергским зубастиком вышел побороться мишка косолапый.

Ну, так-то не очень косолапый, потому что из балета.

Да, «Винни-Пух» — балет.

Композитор Андрей Кротов и постановщик Александр Омар послали музыкальный привет и повестям Милна, и культовым советским мультфильмам. Замысел на старте более, чем лихой: анимационный советский Винни-Пух космически далёк от балета: у него, по сути, даже и лапок-то нижних нет в нормальном понимании — ступни сразу растут из этого… как его… её… Из пузопопы, короче, они растут. Голеней и бёдер нет. Не завезли. У Чебурашки 1969-го, кстати, та же самая беда с ножками…

Теме не менее, Винни-Пух у Никиты Ксенофонтова получился вполне узнаваемый — комбинезон а ля детская английская мода 1920-х был аккуратно снабжен вставками-толстинкам. Ровно настолько, прицельно-точно, чтобы уравновесить балет с медведом. Остальное — танцевальный и пластический артистизм Никиты. К слову, все чудеса и трюки мультфильма в балете воспроизвели точно — дети разочарованы не будут. И полёты, и пчёлы — всё вполне «всамделишно», спасибо цифровым методам и видео-арту.

Мир милновской сказки в балете пережил аккуратную реконструкцию. Тут он зовётся страной Виннипухией. В которой Винни — отнюдь не единственный медвежонок. Тут целый этнос юных медведиков обоего пола (студенты хореографического училища). Они ведают социальными рефлексиями Винни-Пуха, формируют, так сказать, его этно-идентичность (Или зоо-идентичость? — Он же медведь). И помогают ненавязчиво и естественно конфигурировать декорации. В общем, не просто масса безликая, а вполне одухотворенные соплеменники. Пятачок сделан очень занятно. Он отчетливо девочка. Этакая «том-бой», девчюля-братюня, девочка-пацанка (вроде Иришки из фильма «Родня» или свойских девчонок из прозы Крапивина).

Это придает дружбе Винни и Пятачка новый, но, согласитесь, вполне здоровый оттенок.  В диснеевском варианте Пятачок с туловищем гусеницы и со скорбным лицом писателя Валентина Распутина выглядел ну о-о-очень пугающе. И вёл себя очень двусмысленно. НОВАТовский же просто прелестен и духовно здоров! Сова, кстати, тут изящная барышня и рулит в лесу школой балета для совят и прочих пташек.

А вот Кролика для ускорения сюжета изъяли. Зато ослик Иа имеет роскошную сюжетную линию. Расследование пропажи его хвоста Винни, Пятачок и Сова конфигурируют, как дефиле хвостов, предъявляя на опознание разные варианты – от павлиньего до рыбьего и крокодильего. «Нет! — кручинится Иа,  — Всё не то, всё не то!». Эти слова со сцены не звучат (балет же!), но слышит их каждый зритель очень отчетливо.

Тут, по большому счёту, очень ясный, очень повествовательный балетный язык. С полной коллекцией технических красот взрослого балета — со всеми этими плиссе, фуэте и прочим. Детям нравится, когда «как у больших». Тут именно так. Причём, в русле сюжетной логики, в естестве.

А ещё вообще нет отрицательных героев. И даже пчёлы со своим неправильным мёдом в Виннипухии очень этически правильные, эмпатичные. Насмотревшись, как сбитый из ружья Винни-Пух собирает телом все сучки и ветки высоченного дерева, девочки-пчёлы сострадательно вручают ему утешительный бочёнок мёда. На, мол, бедолага-горемыка. Настрадал-заслужил. От нас-то не убудет…

Кстати, Никита Ксенофонтов, премьер и звезда НОВАТа, в «Винни-Пухе» единственный профессионал. Остальные — дети и подростки из хореографического училища. Хотя, правильнее будет сказать, что Никита — единственный ВЗРОСЛЫЙ профессионал. Ибо все юниоры показывают вполне уверенное мастерство — и командное, и сольное. Так что, детское резюме «Мам, я тоже хочу в балет!» по итогам спектакля вполне предсказуемо.

Когда бабушка молодушкой была

Если «Соловей», Винни-Пух» и вскоре выходящий на Большую сцену НОВАТа «Чиполино» — спектакли нормально детские, семейные, то сказка «Яга», ставшая превью Рождественского фестиваля в театре «Глобус» — зрелище отчётливо «16+». Алтайский молодёжный театр со сцены «Глобуса» ответил корпорации Диснея. И ответил, скажем так, сугубо по-взрослому. «Яга» — это история становления той самой инфернальной старушки, на образах которой стал звездой Георгий Милляр. Он, вообще-то, был не в восторге от такого пути к славе, но уж как получилось.

Фильмы-приквелы, рассказывающие, как голливудские злодеи дошли до жизни такой — даже не мода уже, а вполне устоявшийся жанр. Джокер, Круэлла, Малифисента — объяснять превращение хороших девочек и мальчиков в жестоких оторв, виня в этом нечуткое общество —занятие увлекательное для творцов сюжетов. И как зрелище тоже нескучное. Спектакль Молодежного театра Алтая имени В. С. Золотухина, музыкальный миф «Яга», показанный в преддверии Рождественского фестиваля, казалось бы, из это же обоймы. Яга в этой истории — этакая отечественная Малифисента. Но не всё так просто…

Начнем с того, что Яга — вообще не совсем злодейка. Ну, не в диснеевском понимании этого амплуа. Она — натура с противоречивым характером. Может и щедро помочь персонажу, и в пищу его употребить — зависит от того, насколько конкретный соискатель внимания бабушке понравился. И в каком назначении он понравился. Скажем так, у красивых юношей фертильного возраста больше шансов на помощь стол и кров, а у всяких малолетних ивашек и жихарок — на место в меню. Тоже шансы на стол, но есть нюансы…

В барнаульском спектакле Яга — не карга в ступе, а вполне человеческий ребёнок, девушка-подросток. Дочка мельника, а ныне сирота. Мельник в понимании русских селян — наперсник нечистой силы. А поскольку дело деется во времена языческой Руси (примерно в тоже условное время, что и «Снегурочка» Островского), икается юной Яге сильно. Да она ещё и хроменькая. Фу, забуллим стрёмную.

Так бы и маялась юная Яга в изгоях, не повстречай она в лесу чудо-птицу Гамаюн. В канонических легендах Гамаюн — добрая дева-птица, ведающая надеждой и счастьем. В мире спектакля «Яга» Гамаюн тоже отличается умом и сообразительностью. Но птаха эта довольно мутная. С развитым сарказмом, двусмысленными речами. К тому же она… мужик. В общем, эта птица… этот птиц привёл девушку к Маре-Маревне Ледяной Царевне — к великанского роста белой даме, в кокошнике, похожем на белое свечное пламя. Впрочем, Мара — сама и есть ледяное пламя. Белое пламя, светящее тьмой и обжигающее холодом.

Мара — вариация скандинавской Северной Девы. Той самой, что в королевском титуле укатала на санках глупого датского мальчика. Принимать дары от такой особы в принципе очень опрометчиво. Но девочки-подростки ещё не умеют мыслить длинными ситуативными цепочками. Потому Яга доброте абсолютно незнакомой ледяной тётеньки обрадовалась и дары приняла — красоту, магические навыки и везение в хозяйственных делах.

В промежуточном итоге она получила опасливое почтение односельчан и любовь бога Велеса — красивого и бессмертного альфача.

В сказках столь мясистое счастье долго не длится и всегда выходит боком. Тем более, в сказках, которые «16+».

Итог, напомню, промежуточный. Там ещё есть и итог окончательный. Полный итог. Объясняющий превращение доброй и влюбчивой девочки в инфернальную старуху с костяной ногой.

Зрелище это создавала большая и пассионарная команда —драматург Мария Малухина, режиссер Дарья Догадова, хореограф Ксения Малинина, композитор Андрей Григорьев, художник по свету Алексей Крючков плюс большое сообщество актёров (спектакль-то очень многолюдный).

И как многие макро-форматы, тяготеющие к эпосу, спектакль «Яга» неровен и местами сучковат. Местами с приметами юношеской неумелости (напомню, что театр молодёжный). От некоторых хореографических решений глазам больно. От некоторых текстовых — ушам и мозгу. Там есть всякое — и шипы, и ягодки. Как дикий малинник с крапивой в лесу дремучем…

Впрочем, архаика — она же на то и архаика. Она в принципе неуютна на вид, хотя и чарующа.

Спектакль «Яга» — он как ладья из археологического музея. В которой кого-то в кургане похоронили, а потом в этом кургане нашли. В сумме зрелище это впечатляющее и нескучное. Равнодушным не оставляет и запоминается. И к слову, «Яга» вполне может быть в арт-меню ближнего туризма —для новосибирцев, кемеровчан и томичей, решивших посетить Барнаул на выходных. Обычно магнитом сибирского театрального туризма слывёт Новосибирск. Но почему бы не добавить вариантов?

Ранее редакция сообщала о том, что два театра Новосибирска заглянули в античность.