«Господа Головлёвы» (16+) в учебном театре Новосибирского театрального института — совместная работа двух мастерских — мастерской Светланы Галкиной и мастерской Павла Южакова. Спектакль уверенно претендует на статут «must see» начавшегося театрального сезона.  Ибо это не просто работа третьекурсников на зачёт, а очень интересное зрелище.

Интересное и по эстетике, и по подходу к задаче. Которую, кстати, многие люди театра не очень любят — это я о специфическом труде «инсценировка прозы». То есть, текста, который не для сцены был писан. На сцену из книги порой и компактный-то рассказ перенести непросто. А у театра НГТИ — вообще целый роман. «Господа Головлёвы» — громоздкий и желчный фэмили-эпос от Салтыкова-Щедрина.

Режиссёр Георгий Тюмрюков (Воспитанник творческой мастерской Алексея Крикливого. — Авт.) нашёл весьма отважный выход — весь этот развесистый анчар он не стал пересаживать на сцену, а аккуратно взял одну веточку от этого чудо-дерева —первую главу (а главы там огромные).

Решение сколь смелое, столь и разумное. Скажем так, Михаил Евграфович — не самый мастеровитый автор по части крупной композиции. И роман у него рассыпчатый. Окажись все его сюжетные актуалитеты на сцене, зрителя просто завалит зыбучим песком. И депрессией, кстати.

Но на сцене только «Семейный суд» — первая глава этой саги распада и насилия. Это, собственно, суд и есть — над старшим из Головлёвых-детей, Степаном.

Он же — Балбес, который, как в том шансоне другого Балбеса, к маменьке родной с последним приветом поспешил показаться на глаза. И впрямь поспешил, поскольку маменька Арина Петровна (Дарья Румянцева) совсем не рада. Степан (Дмитрий Купин) — её главное материнское разочарование. Впрочем, и своё собственное тоже.

Степан — наглядный пример того, как сюжет о Пиноккио-Буратино прошёл бы в безжалостном мире взрослых, без скидок на детство и необходимость хэппи-энда. На своём Поле Чудес Степан потерпел сокрушительный фэйл. И никаких мальвин и фей рядом не оказалось.

Но замысел-то был здравый: Степан — первая в этой семье попытка сепарации. Ну да, летально неудачная. Как у Колобка почти. Но так и воспитание здешнее к удачному отлёту из гнезда не располагало. Все птенцы в гнезде Головлёвых — либо с мятыми, ломаными крыльями, либо киви (которая птица, а не фрукт).

Грубо говоря, мальчик Стёпа был рождён для того, чтобы не смочь и погибнуть. Ну, он так и сделал — не смог и погиб. Такая себе судьба, почти как у пригожих первенцев в семьях ацтеков, для которых никакие векторы взрослой жизни не предусматривались по умолчанию.

В биографии Степана как раз и мерещится что-то мезоамериканское, беспощадное, что-то из мира ступенчатых пирамид и обсидиановых ножей. При том, что формально среда его агонии — супер-христианская. Матушка Арина Петровна Головлёва, матриарх семейства — благоверка и богомолка на максималках.

Младшим братьям Степана (Александр Симайкин и Платон Костылев) в этом мирке проще — они уже изначально смяты-скомканы под мамины потребности и из гнезда никуда не порываются. Так же, как прогнут и папенька Владимир Михайлович (Николай Астаев/ Никита Сарычев) — формальный глава семьи, её «олень на капоте».

Капотная финтифлюшка — самый простой и понятный аналог. Головлёв-муж-отец «промят до донышка», низведён до овощного состояния.  Да, до тонуса подгнивающего кабачка с характерными пятнами. В варианте кабачка-человека они на лице, под глазами. Да размером в половину щеки!

Кстати, о некрозе лицевых тканей: внешность всех персонажей тронута этим готичным процессом. Их грим — различные фазы увядания. Самый бодренький, самый здоровый на вид — Порфирий, пресловутый  Иудушка. Румяный, бодрый и весёлый, как пионер из «Atomic Hearth».

Остальные — в разной степени «не жильцы». Ну, так они и не живут, в общем-то. Мир семьи Головлевых — этакий компакт-ад, где все друг другу одновременно и жертвы, и черти-истязатели. Не преуспели в этом лишь Степан (наивно взыскующий любви и защиты), да папенька. Просто потому, что уже ничему и никому сопротивляться не может.

Вишнёво-малиновый халатик Головлёва-старшего, цитирующий знаменитый халат Хью Хеффнера и вспышки судорожного веселья — всё это его обреченность только подчеркивает. Так рыбья голова в кипящей ухе издаёт бульки и всплески. Но не стоит считать это рыбкиной песней.

Впрочем, жена его, главный здешний демон-каратель, тоже не цветёт. Её внешность — прямая пасхалка и к Тиму Бёртону, и к голливудской нео-готике 1930-х — к фильму «Невеста Франкенштейна» — к образу невесты, которую безумный биолог сделал для Адама* из трупа своей собственной наречённой. (*Парня с гайками в шее в первоисточнике от Мэри Шелли звали Адамом. Но экранизаторы сочли такое имя слишком уж кощунственным для истово богомольной Америки 1930-х, потому горемычное детище-чудище люди, не знакомые с сюжетом в деталях, быстро стали звать Франкеншейном — да так к нему и приросло. — Автор.).

Угольно-черные волосы Маменьки, стоящие как тиара Нефертити, прошитые одинокой молнией белой прядки — ироничный оммаж к американской индустрии ужаса. Впрочем, ирония — весомый ингредиент спектакля. Но ирония эта достаточно неуютная. Не комедийная, а трагифарсовая.

Число персонажей тут компактно — в пропорциях новеллы, а не романа. И все они весьма яркие. Точнее сказать, сумеречно ярки. Они все немного призраки, исчадия. Например, имеются там на подхвате две маменьки-нянюшки, они же — дворовые девки (Татьяна Анищенко и Наталья Самойленко) — странные существа с грацией то ли мышей, то ли суетливой саблезубой белки Скрэта из «Ледникового периода». Они одновременно и жалкие, и трогательные, и смешные, и жуткие.

Впрочем, тут все персонажи колористически насыщенные, сложносочинённые. В оттенках тёмной радуги, если можно себе представить такое оптическое диво. Даже Арина Петровна — не целиком чудовище из голливудского макабра, а сложная персона из русской прозы: в момент смерти Степана в ней просыпается настоящая женщина и настоящая мать. Впрочем, ненадолго просыпается — чтобы снова погрузиться в ледяной омут ханжества и показной религиозности.

Трагическая ирония может позволить себе побыть эстетской (потому что она ирония). Ну, она и позволила! Георгий Тюмрюков — он не только автор драматургической адаптации и режиссёр, но ещё и сценограф, и разработчик костюмного ряда. Поэтому здешний мир получился очень цельным и визуально концентрированным. Он весь чёрно-белый, лишь вишнёво-коньячный хэффнеровский халат Владимира Михайловича — жалобный цветовой писк в мире снега и тьмы.

Зима и ночь — здешнее визуальное время даже в моменты сюжетного лета. Предметный мир спектакля очень экономный, но говорящий точно «в строку».  У него насыщенная, но не душная символичность. Композиционная основа — квадратный подиум, который по сюжету то стол, то кровать, то подобие эшафота.

Причём, в роли постели это та самая кровать, под которую прячутся забитые и запуганные дети в тираничных семьях. В спектакле туда периодически прячутся то папенька, то Стёпа, то пытаются юркнуть женщины-мыши. Там же хранятся соленья и варенья (очень обильные, но не добавляющие этому миру никакого домашнего уюта) и всякое-разное барахло, нужное и ненужное по сюжету.

К слову, баланс нужности и ненужности тут зыбкий, призрачный. Ибо в этом мире многие предметы лишены своей функционально-смысловой сущности. Например, колокол не имеет акустической ёмкости. Ему нечем звонить — он имеет глухое дно, он монолитный и цельный, как гиря.

За столом невозможно устроить семейную трапезу — он огромен, сотрапезника не разглядишь (сразу вспомнился нелепый французский президент за унизительно длинным кремлёвским столом).

Икона Богаматери тоже своеобразно выглядит: на щелястой доске нет ни Марии, ни младенца. От них — только расплывчатые пепельно-белёсые силуэты. Словно хиросимские тени на асфальте. Будто святые лики испепелило ханжеством и цинизмом.

Зеркало на торцевой стене чёрной комнаты — тоже с подвохом. Оно служит и зеркалом, и окном, и иконостасом. Арина Петровна пылко молится, глядя в зеркало — получился саркастичный, но тонкий намёк на реальную роль религии в её жизни.  Фактически, она молится не Богу, не божественному образу, а своему «Я» — такая изощренная форма самообожания, замаскированная под религиозный экстаз.

Интересно выглядят титры подглав, возникающие на подзоре стола-кровати-платформы: «Папенька», «Маменька», «Братцы», «Зима». Написаны они карандашным детским почерком. Как будто писал их малыш 5-6 лет, едва только научающийся письменной речи. Как будто странная внежизненная, выморочная мебель самим своим материалом пытается детским голоском докричаться и до своей нормальной, изначальной роли, и до своих пользователей, до людей-человеков. Но она не смогла. Она же мебель, у неё лапки. Точнее, ножки.

Зато как эшафот недо-стол и недо-кровать эта штука более органична. Алкогольная агония Степана как раз на нём и происходит. Ушатала семейка своего первенца. Впрочем, сам Стёпушка — тоже отнюдь не невинная жертва. Свои неприятности он ведь собрал во вполне взрослом возрасте. Он не Пиноккио, не Ванька Жуков, не Гикор от Ованеса Туманяна, не гуттаперчевый мальчик. Не малыш, запутавшийся в своих ошибках или в небрежении взрослых. Он свою маму первый день знал? Он не в курсе, что мама, мягко говоря, с бинарной натурой — упоительная жестокость в ней сочетается со слезливой жалостливостью? И то, и это — вполне от души.

Сыновние запросы довольно быстро проходят путь от того, что табак не люксовый до просьбы дать валенки. В момент получения ответа, что новых валенок сейчас нет, а будут в феврале, нормальный взрослый человек мог бы сразу оценить ситуацию и её перспективы трезво.

Но, как говорится, на то он и был Балбес. Потому его участь — помереть в ожидании невозможного под чёрным солнцем и тёмной радугой, под чёрной дырой зеркала для молитв, на белой пустоши скатёрного льна.

Примечательно, что юный возраст актёров вовсе не мешает эмпатичности зрелища. Они свои образы отрабатывают прицельно — пластически и интонационно работают на возраст героев. Конечно, если он вообще есть. Например, у дев-мышей его и нет практически. Впрочем, они и не совсем люди. Скорее призраки, фантомы, пыльные феи.

Итак, смотреть это интересно. Глава, выделенная из структуры большого романа,  разрослась в самодостаточное дерево. В зрелище, не выглядящее ученической поделкой. Это не кособокий скворечник, сделанный пятиклашкой «на трудах». Это полновесный дебют, первая страница театральной карьеры. И строка для яркой галочки в зрительских планах на осень. Учебный театр НГТИ вообще очень по-свойски врос в художественную жизнь Новосибирска. К тому же, он ещё и часть большого арт-кластера за «Заельцовской» — где и театр «13 трамвай», и лофт «Подземка», и арт-центр «Красный». Студенческий театр в этом списке вовсе не теряется.

Новосибирский театр кукол переосмыслил самую многотиражную детскую книгу Земли.