Вообще-то, по логике природы урожайной полагается быть осени. Но в арт-мире свой био-ритм. И февраль-март в нём очень тучно-сочные месяцы. По крайней мере, в этом году.  Большинство премьер февраля-марта — события с отчетливым вау-эффектом. В апреле и мае эти окрепшие и разогнавшиеся спектакли доставят зрителям пестрый и пышный букет впечатлений. Плотный и аппетитный, как натюрморты малых голландцев. Лайфхак (полезный совет): именно на втором-третьем месяце сценической жизни любой спектакль особенно хорош — он устоялся, отточился, набрал драйв. И ещё не устал от себя. Спектакли двух-трех пост-премьерных месяцев самые вкусные.

Благо что поводов для зрительского гурманства наши театры дали в достатке.

Блины со сцены. Не комом!

Развивая пищевую аллегорию, сначала стоит сказать о новинке НОТЕКа — Новосибирского театра кукол. Этот театр давно уже не воспринимают в канве «куколки для лялечек»: взрослые — его паритетная аудитория. И накануне Международного женского дня НОТЕК замахнулся на Вильяма нашего Шекспира. Да, на то самое. На «Гамлета» (16+).

Праздничный и масленичный контекст образовал с этой пьесой довольно причудливое сочетание: герои «Гамлета» в кукольной ипостаси сделаны в виде гигантских клочковатых блинов. Есть у них и человеческое воплощение — в виде актёров. Но блины с огромной сковороды — как бы главная метафора. Сковорода эта — то ли дом, то ли ринг, то ли ад.

Петербургский режиссёр Наташа Слащёва и художник Виктор Клочко уже создавали в НОТЕКе спектакли с причудливо-парадоксальной простотой визуального языка — у всех на памяти тарно-мебельный, дощатый мир спектакля «Про Ёжика и Медвежонка» и почти лавкрафтовская кляксография спектакля «Муму». В общем, язык Слащёвой — это мир кукол, которые как бы и не совсем куклы в обычном понимании.

В её «Гамлете» кухня — и основная локация, и главная метафора. Ведь что есть кухня в российской семье? Правильно — главная контактная зона. Среда общения, диалоговое поле поколений. Место происшествия, наконец. Ну, помните? — «В ходе бытового конфликта на кухне гражданки Н. гражданка Л. посредством кухонной утвари типа вафельница двуручная силуминовая нанесла гражданке Н. непроникающую черепно-мозговую травму».

Прочая матчасть — белые стеганные одеяла и махровые полотенца популярного цвета «бордо рояль» — «королевский бордовый» (ну, про монархов же зрелище!). А в одеяле является призрак отца Гамлета — аккурат на манер другого привидения из страны, соседней с Датским королевством — дикого, но симпатичного. Так и ждёшь от него реплики в адрес Гамлета — «А давай-ка пошалим, Малыш!».

К слову, о малышах. Александр Николаев играет Гамлета, которому, скажем так, от 8 до 38 годиков. Потому что спектр его эмоций — это универсалия. Присущая и детям, и подросткам, и взрослым, не прошедшим сепарацию.

Точно также расплывчат и возраст самого сюжета. Вообще-то, сам Шекспир эту историю взял из эпохи скандинавских конунгов. Которая даже в его времена казалась туманно древней. Реально живший отрок Амлет из летописей сотворил папиным врагам такую кромешную мстю, что Серсея Ланистер смущенно курит в компании с княгиней Ольгой. А уж канонический Гамлет Смоктуновского на его фоне просто милое и безобидное дитя в колготках (ну, он же и правда в колготках!)

У Наташи Слащёвой темпус, как и локус — сугубо условные. Где-то между Шекспиром и «на днях у соседей». Базовый текст Шекспира весьма лихо и органично расшит мемами и идиомами наших дней. В итоге получилось очень занятное зрелище — не трагедия, а трагикомедия. С обнадёживающим финалом и эффектом семейного конфликт-тренинга. Кстати, потому у спектакля две маркировки: для одиночного невзрослого зрителя — 16+, а в компании с родителями — с 14 лет.

Он вам не Карлсон!

Сибирский камерный театр, расставшись с именем в честь инфернального трамвая ничуть не сбавил в драйве. И выдал на этот сезон безоговорочный хит — моно-спектакль «Мой любимый клоун» (16+) по повести Василия Ливанова. Моно — потому что актёр там всего один — Андрей Яковлев.

Пьесу эту в разных театрах России и СНГ обильно ставили еще с советских времён — в обычной, «многолюдной» интерпретации. Повесть, точнее, мини-роман Василия Ливанова весьма обильно населён персонажами. Причём, все они яркие, балластных, «филерных» там нет вообще. Потому поставить пёстро-сумбурную жизнь клоуна Серёги Синицына по прозвищу Птица устами и телом всего одного актёра — сумасшедшая арт-авантюра.

Но она удалась! На ура удалась.

Режиссёр Полина Гнездилова и Андрей Яковлев создали в минималистичных декорациях чарующе настоящий мир артистической Москвы поздних 1970-х. Причем, это не нафталиновое этно-историческое шоу «про советское время» — всё смотрится понятно и эмпатично, на одном дыхании. А реалии времени — вкусная специя. Кстати, прелесть моно-спектакля ещё и в том, что он максимально сохраняет изысканный языковой колорит ливановского романа.

Да, это тот самый Ливанов, который Шерлок Холмс, крокодил Гена и Карлсончик дорогой. Но не менее яркие его ипостаси — утончённый прозаик, художник и режиссёр анимации. И даже архетип довоенного детского счастья. Стихотворение Маршака «Дети нашего двора» — это про компанию дошкольника Васи Ливанова. А ещё для него Чкалов был свойский «дядьВалера», круживший хохочущего Васю на своих эпичных ручищах…

Вот такая многогранная личность. Просто саркастичный дядька со скрипкой, рептилия в красном пальто и трололо с пропеллером затмили эти тонкие амплуа. И за них прямо обидно. Увидевшие «Моего любимого клоуна» поймут, насколько обидно.

Магический реализм со вкусом китайских соусов

Бесспорный блокбастер  театра «Старый Дом» — инсценировка романа  Лю Чжэньюня «Один день что три осени» (18+). По технической сложности и уровню коллаборации это, пожалуй, одна из самых монументальных постановок.

К миниатюрному как шкатулка зданию «Старого Дома» слово «монументально» приклеивается странно. Но, поверьте, так оно и есть. Спектакль создавала большая китайско-русская команда: режиссёр Дин Итэн, художник Лю Кэдун, ассистент художника Цай Жожань, художник по костюмам Нана Абдрашитова, хореограф Цзян Шуюань, художник по свету Евгений Ганзбург, видео-художник Игорь Домашкевич, композитор Андрей Шумилов, переводчик текста Оксана Родионова. Дин Итэн перед премьерой даже провёл обстоятельный мастер-класс, на котором описал форм-факторы актуального китайского театра. Спойлер: в современном китайском театре даже пьесу о комсомольцах-подпольщиках умеют подать как захватывающее визуальное пиршество.

В «Старом Доме» Дин Итэн и Лю Кэдун поработали не менее впечатляюще. Всё пространство сцены и зала перекроили под микрокосм китайского мегаполиса 1970-2020-х — с мерцанием асфальтовых тротуаров, с бликами витринных стекол, с люками водостоков — пёстрый, сумбурный, пульсирующий мир, «очень китайский Китай». Многолюдность этого мира виртуозно поддержана изобретательной театральной логистикой — каждый актёр играет по несколько ролей. Только Тимофей Мамлин играет одного человека — Минляна — главного героя и главного же рассказчика. Зато в возрастном диапазоне от трех лет до 50+. От дошкольника, травмированного маминым самоубийством до владельца ресторанной сети. Весь «Большой скачок» Китая в одной судьбе.

Кратко описать этот сюжет непросто, но попытаюсь: представьте, что «Сто лет одиночества» и «Похороните меня за плинтусом» смешали в блендере, добавили традиционного китайского театра, городских легенд и мета-модернистской обстоятельности. Вот оно в итоге и получится. Зрелище-эпос, зрелище-сон.

Некоторые сюжетные детали, скажем так, «лохматят эпидермис». Например, шестилетний Минлян узнал о смерти любимой бабушки и решил поехать на похороны. Но по детской наивности перепутал поезда, а на смену маршрута у него денег уже не было. И он пошёл в родной город пешком. По шпалам. Сверяясь у встречных взрослых, верно ли он идёт. За полгода дошёл. О самом ребёнке это ничего не говорит, дети — существа отчаянно отважные. Но самобытное китайское чадолюбие 70-х характеризует интересно: по шпалам через всю страну бредёт шестилетний малыш с ранцем. И ни у кого это не вызывает вопросов. Ну, бредёт и бредёт. Гуляет, наверное. Эка невидаль, дело-то житейское…

В общем, коктейль смешанных чувств получился сочным — то пьянящим, то будоражащим. Смотреть это увлекательно, послевкусие терпкое, веер чувств изысканно пёстрый.

Женя О. идёт к чёрту!

«Евгений Онегин» (16+) в театре «Глобус» — зрелище, не предназначенное для школьного культпохода. Хотите иллюстративный материал? Тогда вам к мосфильмовскому фильму с саунд-треками из оперы. Ну, там где Олю Ларину Немоляева играет. Ещё юная, без жутких розочек и без Самохвалова. Снято не по роману, а по либретто к опере. Но для школы сгодится — визуал точный, игра убедительная.

А вот версия Виктории Костюкевич и режиссёра Дениса Хусниярова — это из разряда «школоте не понять». Категорически 16+. Потому что взгляд на сюжет во-первых, женский. Во-вторых, взрослый.

К пушкинскому тексту Костюкевич отнеслась достаточно аккуратно, но добавила прозаический материал. К слову, диссонанса в этом нет: герои вполне естественно говорят и стихами, и прозой. Благодаря тонкому интонационному рисунку рифмованная речь звучит натурально, а прозаическая — не грубо и не пошло.

Обобщённо говоря, «глобусовский» «Евгений Онегин» — про перерождающую травму несчастливой любви. Про портал Нелюбви, через которую устроен вход во взрослую жизнь. Да, у многих так бывает.

Портал, воронка — вообще ходовая пространственная метафора в здешнем мире. Например, первое действие крутится вокруг свежей могилы онегинского дяди (того самого, который самых честных правил). Между делом упоминается, что дядя был милым и добрым человеком. И племянника Женю (Андрей Вольф) простодушно любил. Только Жене эта любовь даром не нужна. Как и любая иная. Ему скучно быть любимым. Немодно это и нестильно.

Первое действие раскручивается неспешно, как жёрнов водяной мельницы. Но кое-какие черти в этом омуте уже видны. Обыватели, замирающие на выставочных тумбах на манер восковых манекенов Императорского этнографического музея — такое толстое «жжжжж!». Ну да, энциклопедия русской жизни — потому и пасхалка к этнографической экспозиции, все эти кафтаны, картузы, валенки-чёсанки, поддёвочки для батюшки. Нарядно, наглядно, но как-то страшненько, как-то с мурашками. И дуэль — не патетично, как в опере Чайковского. А будничо-беспощадно. Глупый пранк, глупая ссора, бестолковая смерть бестолкового мальчика. И всё вокруг прямоугольника с землёй и дёрном.

Через воронку дядюшкиной могилы на Таню Ларину (Анастасия Ткаченко, Кристина Ямщикова) глядят оловянные глаза Нелюбви. И когда во втором действии она, уже отправленная во френд-зону, приходит в опустевший дом Онегина, начинается форменный «данс макабр». В поместье Татьяну встречает девушка-горничная. Точнее, по сюжету горничная. А наяву — зависающий робот.

С этого момента бодрая и напористая НЕЖИЗНЬ весьма весомо присутствует в Таниной судьбе. Вокруг щебечут московские кузины в модных шляпках «кибитка» — такие же лагающие роботессы, как и дева из поместья. А потом на сцене во весь великанский рост встает трехметровая дама-кукла. И начинает Татьяну пересобирать. Тут враз становится понятно, почему школьникам спектакль не рекомендован — не каждый ребёнок такое осилит. Никогда ещё уютно-кокетливый, сугубо девчачий стиль бидермайер не выглядел так жутко…

Не все куколки одинаково милы. К слову, в дни выхода «ЕО» на магазинных фасадах Москвы и Петербурга как раз появились первые «манкины парижской работы», завораживавшие и пугавшие русскую публику. Одоевский посвятил импортной новинке страшную новеллу «Дьявол-галантерейщик», где неприятно объяснял непромышленное происхождение этого инвентаря. Пушкин был не столь пуглив и мистичен. Но  в его переосмысленной вселенной мотивчик с недобрыми куклами очень пригодился.

Таня, кстати, выжила. Она по-прежнему человек. Манкины парижской работы её не ушатали. И не переделали под свой отраслевой стандарт. Она сама…метаморфировала. В режиме личного выбора. И когда Татьяна произносит финальную отповедь Онегину, становится понятно, какой ценой эта метаморфоза взросления ей далась.

А Онегин, получивший отлуп, свой финальный монолог произносит перед эрзац-Татьяной. Даже не перед роботом — перед обычным манекеном с базовыми для этого изделия навыками «сижу/гляжу». Мол, испугался когда-то Женя наивной девчоночьей любви? Вот вам, Женя, безопасная визави. Наслаждайтесь, да не обляпайтесь.

Столь саркастического финала у Пушкина не было, но в перезапущенном мире романа он вполне логичен. Почему бы ему не быть?

Часть зрителей такой радикальный ход напугал. Дескать, не как у Пушкина. Но если хотите как у Пушкина — вам в библиотеку. Всё остальное, что на экране и на сцене — интерпретации.

Ранее редакция рассказывала о культурных итогах 2025 года в Новосибирске.