Отдельный итог театрального 2025-го – фундаментальная проработка темы Сергея Есенина. Два значимых театра Новосибирска весомо высказались. Каждый по-своему. Теперь есенинская тема не то чтобы проработана и исчерпана, но у одиозного шоу «Женщины Есенина» появились аппетитные альтернативы.

Первым был академический молодёжный театр «Глобус», опробовавший на материале свою новую камерную сцену. Ещё более камерную, чем малая — этакую шкатулку видений. А вскоре, с минимальным зазором тему подхватил Музыкальный театр.

Прощай, библиотека! Привет, библиотекарь!

«Есенин. Интервью с самим собой» (16+) в «Глобусе», поставленный Никитой Сарычевым по идее Алексея Архипова — это, фактически, спектакль о симбиозе поэта и читателя. Точнее, о том, что Поэт как сущность возникает из суммы двух обыденностей. Из литератора во всей его человеческой конкретике. И того, кто его печатные слова впустит в душу, и оживит в ней.

Обычно Поэт и Читатель расстаются, когда последний ставит том на полку или выключает дисплей электронной книги. Но бывают и удивительные случаи.

Сразу не скажешь, счастливые они или нет, но удивительные: когда читатель погружается в поэтический мир, созданный писателем.  Причём, не гостит там наездом, а живёт.

И этот мир, созданный фантазией и пишущими инструментами, его формирует и конфигурирует. Создавая в итоге этакий бинарный организм — не то, чтоб сиамских близнецов, а существо с двумя душами. С двумя душами, перетекающими одна в другую.

Разумеется, для этого нужно заведомое родство — эмоциональное, сквозь годы. Или сходство судеб. Главный герой «Интервью», работник идущей под снос районной библиотеки (Алексей Архипов) таким родством с Есениным обладает. Он — тоже «Моцарт словесности».

«Моцарт поэзии» — это ходовое определение Есенина, данное ему ещё современниками. Уж очень странно-чудесным было его появление. В месте, в условиях и в среде, к поэзии не располагающей.

Разумеется, любым «моцартам», блистающих в любой сфере, не всё дано свыше. Дар ещё и в культивации нуждается. В поливе и подкормке. Так, маленький Есенин для крестьянского ребёнка вызывающе много читал. Что вызывало у родных недоумение. Ибо для детей его социальной страты столь плотный, всеядный и постоянный контакт с книгами – «баловство сплошное». Дескать, пора бы и работать, к хозяйству приучаться, наследником расти…

Но Серёжа Есенин «сурьёзным мужиком» быть не хотел, а хотел быть жаворонком небесным, райской птицей словесности. Слово его подхватило, дало ему крылья и понесло по причудливому ландшафту судьбы.

И библиотекарь-главгерой удивительным образом на него похож. Он тоже пришёл в мир художественно оформленного слова наперекор своему социальному архетипу. Сын сварщика, ошеломивший своего сурового и рационального папу выбором «девчачьей» профессии. Да знаешь, блин, какие деньги сварщики высокого разряда себе наваривают?! Не деньги, деньжищи! А библиотекарь? Что это, пля, за работа? Это ж либо девчонки очкастые, либо бабки в янтарных бусах! Будь мужиком, пля! Время варить!

В общем, в понимании практичных советских мужчин библиотекарь — профессия несерьёзная, нищенская и девчоночья.

И ведь правда, гендерная пропорция мужчин и женщин в этой профессии — 1/300. Один к трёмстам.

Погружении в библиотекарское ремесло для сына сварщика стало вызовом всему — судьбе, социальному детерминизму, семье.

По вызывающей нетипичности своих судеб Библиотекарь и Есенин похожи как братья. И вот возникла у них такая дружба-братство сквозь век. Когда души как сообщающиеся сосуды или как два крыла бабочки.

История Библиотекаря заканчивается счастливо. Она, личная история, разворачивается то параллельно, то в перекрёст с биографией Есенина, которую Библиотекарь рассказывает на лекции. Рассказывает в пустой библиотеке, приготовленной к реновации, двум тётенькам из сферы столичного девелопмента (Наталья Тищенко, Мария Соболева). Так-то они его выпроваживать из-под шарового молота пришли, но всё повернулось причудливо.

Личная история возникла из информационного потока лекций (когда библиотека была ещё библиотекой, а не объектом демонтажа). На мероприятия эти ходила тихая, задумчивая девушка, влюбленная в Библиотекаря не по-современному — церемонно, дистанционно, эпистолярно. Эта созерцательная влюбленность так и потерялась бы в её неотправленных письмах, притаившихся в бумажном массиве библиотеки (О, это отличный стог для иголок!).

Но, к счастью, дамы-девелоперы эти девичьи письма нашли. И лирическая тайна вылетела из тьмы на свет — как птичка из фотокамеры. И понеслась вслед за уходящим книжником.

Снос здания — это вообще очень московский сюжет, очень типичный для «города бязевого». Для любой московской постройки это один из характерных вариантов судьбы. И Москва — вообще олицетворение мира в целом — мира, к котором Библиотекарю неуютно. И неуместно. Сплошная цифровизация, штрихкодные наклейки на книгах, оставляющие на обложках липкие следы — всё это в мозаике его стресса.

Пресловутым наклейкам посвящена целая обширная тирада, которую зал встречает аплодисментами — это в яблочко, это в строку! Любой человек, любящий книги настоящие, бумажные, хоть раз, да проклял изобретателя этой липкой полосатой блямбы.

Спектакль «Глобуса» вообще очень эмпатичный и эмоциональный. Но он эмоционален не надрывом, не страстями в клочья, а тонким проникновением в зрителя. Как говорится, сквозь поры кожи, эпидермально.

Матчасть «Интервью с самим собой» — очень незачитанные строки Есенина. Есть Есенин «попсовый» — из засахаренных песен Александра Малинина, из тетрадок влюбчивых пионерок, из пацанских гитарных переборов в три аккорда. Нет, есенинская поэзия пошлой не была ни секунды. Настоящая поэзия пошлой не бывает. А вот опошлённой — это на раз-два, легко!

Так вот, опошлённого Есенина в «Интервью с самим собой» нет. А есть редкие, незачитанные, незапетые стихи — краснокнижые птицы из его зачарованного леса. Из леса, который огромен — до горизонта.

И вот что ещё в «Интервью» впечатляет –— обнаруживается парадоксальная гармония с другим «глобусовским» спектаклем «Мастер-класс».

«Интервью» этот спектакль о Марии Каллас собой вовсе не зеркалит, не образует с ним диптих, дилогию. Они вполне автономны. Но эти два спектакля удивительно гармоничны в диалоге меж собой.

Там тоже очень «батискафное» погружение в мир героя (точнее, героини) и большое богатство эмоций. Но оно не в накале истерик, а в глубине откровенности, в размашистости этой откровенности.

Эти два зрелища в сумме составляют такой любопытный жанр, которому, пожалуй, даже точного названия пока не изобретено. Впрочем, такая межграничность и импровизационность — одна из черт «глобусовского» стиля.

Мальчик Серёжа на пастбище бюстов

Если «Интервью с самим собой» — спектакль камерный, словно шкатулка, то мюзикл «Есенин» (16+) по либретто Евгения Загота, поставленный в Музыкальном театре Александром Лебедевым — типичный образец Большого Жанра. Огромный и многолюдный, как фризы Парфенона или сталинских высоток.

Впрочем, для мюзикла нормален гигантизм. Он же родился в стране, любящей всё гигантское. Страна та, кстати, там фигурирует в числе прочих сюжетных локаций.

И да, для такой трактовки судьбы Есенина это весьма органично. На сцене уместили практически всю есенинскую жизнь за вычетом совсем уж детских лет — от подросткового дебюта до рокового ленинградского отеля.

При этом спектакль по-кошачьи уворачивается от типичной для байопиков иллюстративности в стиле «родился-учился-женился». Будучи биографией по нарративу, он при этом — философско-психологическое эссе, зрелище-метафора.

Для театра, от которого привыкли ждать развлекательности и искристого «о-ля-ля!» это неожиданная рецептура. Многих зрителей озадачит. При этом визуально-музыкальная «обёртка» зрелища вполне по канону — ярко, мелодично, с эффектными массовыми сценами.

И сквозной сюжет тут помимо собственно биографии — это роман Поэта и славы. Его контакт с этой капризной субстанцией — то ли танго, то ли драка на ножах. То ли и то и другое одновременно.

Драйв метафоричности заявлен с первых сцен — когда юный Есенин (Александр Крюков/Александр Попов) пытается пробиться в столичные литературные круги. Портал — чёрная доска школьного вида, за которой Серёжу встречают «литературные львы». Персонификация у них забавная – в виде бюстов литературных классиков в руках нейтрально выглядящих артистов. А у Блока, таки отворившего мальчику из Рязани заветную дверь, при себе имеется… собственный бюст. Размещенный на плече, на манер пиратского попугая-матершинника. Да, с иронией в этом спектакле всё в порядке.

Визуальные метафоры и пасхалки тут вообще отдельное зрительское лакомство. Видеография и цифровая анимация от Елены Циркуновой — полновесные составляющие здешнего мира, с насыщенным нарративом и значением. Впрочем, сценография Екатерины Малининой столь же эстетически «сытная». Листы её эскизов украшают стены фойе и притягательны для автономного созерцания. Там полно нюансов, must see.

Итак, вернёмся к нашим баранам. Точнее, к бюстам. Когда у запущенного на поэтическую полянку Серёжи появляется литературный литературный «пигмалион» Николай Клюев, заводится у вундеркинда и собственный бюст-аватар. Ма-а-аленький пока, с цыплёнка. Типа детский. Стармейкер Клюев достаёт его из кармана и лелеет на манер тамагочи.

Есенин этого биографического этапа — кукольно яркий, похожий на дымковскую глиняную игрушку. Этакий керамический мальчик-пастушок из сувенирной лавки для гостей столицы. Да, глазки немножко выгорают. Но Клюеву так нравится — он создатель, он так видит.

Впрочем, Есенин (уже не Серёжа, а вполне себе Сергей), глиной быть не хочет. Даже такой расписной. И аляповатая дымковская нарядность из его образа постепенно, но зримо исчезает. Как постепенно исчезает и Клюев, лубочный «батюшка во поддёвочке» (китчевая клюевская, калинко-малинковая эстетика передана отлично — иронично, но без злой карикатурности).

Спутники судьбы у Есенина тут вообще меняются калейдоскопично. Но двое — всегда где-то рядом. Пушкин, с которым юному поэту хочется потягаться (и затмить!). И второй (точнее, второе) — удивительное существо в белом фраке, в белом цилиндре и в белом пушкинском рединготе. Во всём белом, кроме лица. Вместо лица у существа — чёрный овал. Зеро-фейс.  Чёрная дыра. Ничто. Как у тех дурацких яйцеликих истуканов, что натыканы сейчас по магазинам одежды. Пола у человека с лицом из антиматерии тоже нет — голос, которым он говорит и поёт андрогинно-ангельский. Ну, или анрогинно-дьявольский.

Да, это есенинский Чёрный Человек. Ну и что, что весь в белом? Сам-то чёрный! Впрочем, это и не человек вовсе. А некая Сущность, природа и функция которой до конца не проговаривается. Оно Есенину то муза, то бес-искуситель.

Скандально-сексуальная ипостась Есенина тут проговорена не то чтобы пунктиром, но динамично — в хоровой рефлексии толпы, состав которой меняется сообразно сменам политических эпох. В конце концов, для вдумчивого ковыряния в теме у желающих есть «Женщины Есенина». МХАТовский гастрольный продукт, который в Новосибирске, кажется, скоро станет таким же дежурным зрелищем для «тётенек из бухгалтерии», как спектакль про английских металлургов-стриптизёров. У него уже есть обидное народное прозвище «Бабы Есенина». Так что, ждать репутационного ороговения осталось недолго. А у Музыкального театра — вообще про другое.

Впрочем, одна из женщин Есенина прописана детальнее прочих — Айседора Дункан (Анна Ставская). Она является в московскую реальность Есенина величественно и гротескно — с факелом монументальной нью-йоркской барышни, в красно-синем античном одеянии и увлекает Сергея туда, где посреди залива торчит девушка-оригинал — в Америку, за всемирной славой.  Потому как всякая нормальная американка, Айседора разумеет свою родину лучшей на свете фабрикой звёзд.

Но из русского поэта всемирной звезды не получится. Не потому что поэт плох. А просто чем он лучше, тем он… непереводимее. И потому в Америке Есенина ждёт феерический провал.

Именно феерический. Потому что во втором, «американском» действии сюжет словно морская рыба, ныряет в свой океан — в среду стиля ар-деко. Которая, собственно говоря, сам жанр мюзикла и родила. Мама и нянька она ему!

Чугунно-кумачово-стальная палитра молодого СССР сменяется сиянием неона, алюминия и полированного гранита — визуал ар-деко воспроизведён узнаваемо и любовно. Музыкальный театр этот навык ещё на «Великом Гэстби» отточил.

Об эти золотые лучи ар-деко и порежется Есенин с размаху, да больно-пребольно.

Кульминационная сцена провала — самостоятельный сценический шедевр. Есенин читает толпе одинаковых как солдатики репортёрок свой пронзительный стих про недолгое материнство рыжей собаки, от которого рыдалось и сопливилось миллионам русскоязычных детей.

Но журналисткам «ску-у-ушна-а-а-а-нипанятн-а-а-а». И они с радостью переключаются на Айседору — на родную, очевидную и понятную им звезду. А странный русский что-то там бубнит на своём туземном свистящем языке, почти не слышимый за треском репортерских «кодаков». Да ну его, душный он…

Американские гастроли — сюжетный рубеж спектакля, после которого типичный мюзикл превращается в трагифарс. В темпоритме мюзикла, но с макабрической начинкой. Кумачово-стальной колорит возвращается на сцену, но начинает мерцать отсветами ада.

Чёрный человек в этом пространстве воцаряется и становится понятно — он не только муза. Он — беспощадный коллектор, пришедший взыскать с процентами за славу и вдохновение.

А Пушкин-памятник с Тверского бульвара (Василий Сидоренко/ Игорь Сырчиков), с которым спорит пьяный и отчаявшийся Есенин, являет гнев дон-хуановского Командора. Вырывает из рук Есенина свою бронзовую шляпу и брезгливо цедит: «Уйди, дурак, надоел!».

И крестьяне родной деревни, куда Сергей приезжает повидаться с мамой, теперь не просто новоиспечённые колхозники, а полуабстрактные фигуры в стиле Кандинского и Малевича. Эпоха, которой Есенин обязан литературным возмужанием, расцветает сюрреалистическим визуалом и кружится вокруг него вальсом энтропии, каруселью, превращающейся в мясорубку. Из месива толпы на него уличным призраком бросается Неизвестный Поэт (Александр Выскрибенцев/ Андрей Алексеев) — гротескный и несчастный антипод Есенина, которому таланта и славы не хватило. И за это Есенин ему одновременно ненавистен и притягателен. Санитары психбольницы щеголяют в чёрных халатах и колпаках, а чекистская униформа Блюмкина отливает чешуйками крокодиловой кожи («Рептилоид же!» — хихикая шепчет мозговой гном из цитатной базы).

Это ощущение самой страшной карусели в адском луна-парке обрывает сам Есенин — своим причудливо изображённым суицидом. В петлю попадает… бюст Есенина.

Бюст и впрямь как тамагочи, всё время рос, мелькая в разных эпизодах на дальних планах. И к финалу кроха из кармана Клюева дорос до габаритов ленинских бюстов для залов собраний. Помните, были такие — нелепые, огромные, с четвероклассника высотой, но полые, лёгкие, из гипсоцеллюлозного композита. Их на весь СССР формовал на брегах Невы комбинат «Ленторгреклама».

Макси-Есенин как раз такой, вполне комбинатский. Словно шляпный экспозитор с полки универмага, увеличенный в пять раз  — с кукольной полуулыбкой и пустым взглядом белых глаз. Нечто вроде того пупса с чёлкой, трубкой и телячьим взглядом, чьими фото торговали глухонемые в электричках. Довольно стрёмный артефакт, в общем.

И когда жуткий бюст, грозно качаясь, уносится в петле куда-то ввысь, испытываешь что-то вроде наивного детского облегчения в духе «А в этот раз Чапай-то и не утонул! И Верещагин ушёл с баркаса! И Герасим насчёт собачки передумал!».

И тут к Есенину из галогенового марева выходят, воссоединяясь и примиряясь с ним, все его друзья и соперники, родные и дальние, любимые и ненавистные, судьбой данные и случаем сведённые. Все-все-все. А Чёрный человек срывает с лица матовый мрак и оказывается Алиной Шайхеевой или Надеждой Дицель. И Есенин остаётся. Впрочем, Есенин всегда остаётся…

Ранее редакция сообщала о том, что финал театрального года в Новосибирске принёс большой урожай музыкальных сказок.