На сцене Новосибирского Музыкального театра музыкальная драма Ульяны Стратонитской в постановке Александра Лебедева «Летят журавли» (16+) обживалась непросто. Разгонялась, разогревалась, дозревала. Говоря инженерным языком, на «усадку фундамента» ушёл целый месяц.

Впрочем, время, пошедшее на дозревание, даром не прошло: ноябрьский вариант «Журавлей» выглядит гораздо плотнее и точнее в оттенках, нежели премьерный. И право на внимание публики и на долгую жизнь спектакль точно заслуживает —  зрительский трафик ноября выглядит весьма доказательно.

Зрелище это не простое —  и по восприятию публики, и структурно.

Сначала о публике. Небольшая (но шумная) часть «сознательных граждан» начала источать праведный гнев авансом, загодя —  едва лишь появились анонсы спектакля. Дескать, как можно-с, мюзикл про Великую Отечественную?! Вы что, про это петь и танцевать собираетесь?!

Гневливцы, видимо, забыли, что в 1950-70-х песенно-танцевальное осмысление войны уже случалось.

В более патетичном варианте —  в виде оперы об Алексее Маресьеве. Хор врачей и медсестёр, поющих «Гангрена, гангрена, гангрена, ему отрежут ноги!» —  впечатление на всю жизнь, Карл!

В менее пафосном варианте —  в виде комедии «Крепкий орешек» —  без Брюса Уиллиса, а с юной Наденькой Румянцевой,  отечественной Пэппи Длинныйчулок милитарного формата. Была еще «Дачная поездка сержанта Цибули» —  тоже попытка искристо шутить про войну.

Словом, мюзикл —  не самое странное, что может быть на эту тему. Не стоит винить Мельпомену в кощунстве. Она даже и не в мыслях не держала…

Белка песенки поёт…

Теперь о структурной причудливости. Зрители, привыкшие воспринимать этот сюжет по фильму Михаила Калатозова, будут обескуражены характером главной героини: в кино в её натуре больше плакатной возвышенности. И хотя Хрущёв по поводу Вероники высказался в 1958-м более, чем некомплиментарно, зрители барышню полюбили легко, сразу и без душевного напряжения.

Отчасти этому помогла харизма Татьяны Самойловой и модность её типажа. Она ярко олицетворяла 1960-е. В эмоционально-эстетическом исчислении 60-е начались на три года раньше, чем в календарном —  аккурат в 1957. Впрочем, и закончились тоже раньше календарного срока —  в 1967-м.

Во-вторых, в фильме некоторые аспекты и детали были даны очень милосердно по отношению к героине — проговорены вскользь или вообще деликатно прикрыты шторкой умолчания.

В мюзикле эту кисейную занавесочку сорвало и унесло. И за ней обнаружилась девушка, с мягко говоря, не очень зрелой моралью — не просто «большое прекрасное дитя», а неоново яркий образец инфантилизма.

Вероника Богданова (Анастасия Качалова/ Мария Маркарова), скажем деликатно, не торопится взрослеть. Хотя и школа закончена, и в вуз собирается поступать не в абы какой, а в «Суриковку» на скульптора. Девушки с такой учебной специализацией обычно собраны и серьёзны. Но не в этот раз. Не сегодня, Жозефина (С).

Калатозов вероникину реакцию на войну и мобилизационные намерения Бориса Бороздина дал застенчивым пунктиром. Тогда как в музыкальной драме НМТ эта реакция дана с размахом психологического театра (театры музыкальные на такое обычно не замахиваются, но НМТ сумел).

Реакция у Вероники буквально в манере известных мемов из серии «Я девочка».

—  Я девочка, я не хочу войну, я хочу замуж, на танцы и платюшко… Боря (Данил Бедарёв/ Александр Крюков), ты куда собрался, какой фронт?! У тебя бронь! Бронь, Борь! Ты ж жених мой! Женись уже давай! —  вот как-то так примерно, во вкусе нынешних тбилисско-ереванских релокантов, пугливых пацифистов.

И ещё —  настойчивое нежелание отзываться на паспортное имя Вероника, упорно оставаясь Белкой —  тоже такой себе звоночек в восемнадцать-то годиков. Про девочку Жанну Д. из Франции даже вспоминать не будем, благо в одном городе с Белкой в том же сюжетном времени живёт девочка Зоя К., которой тоже, между прочим, всего восемнадцать…

В общем, 18 лет у всех разные. У Вероники Богдановой —  ну да, вот такие. Вот такая она. Уж какая есть…

А орешки не простые…

Но как раз в этом-то и состоит магия сюжета —  эпоса о болезненном и трагическом взрослении. Аркада от мило-вздорной девчонки (вздорность и милота тут акробатятся, кувыркаются, меняясь местами в числителе и знаменателе) до юной женщины, открывшей в себе акварельную палитру любви (хотя этот обретённый в муках навык уже не подарить изначальному адресату).

В спектакле НМТ эта беспощадная педагогика войны прорисована и проговорена объёмнее, чем в фильме —  от этого некоторым зрителям грозит когнитивный диссонанс.

Впрочем, уберечься от него можно, если сразу, «на берегу» запомнить: мюзикл ближе не к фильму Калатозова, а к пьесе «Вечно живые». Ну да, имя досталось от фильма. Уж очень оно у фильма звучное. И абстрактная мемориальная патетика изначального имени пьесы ему сокрушительно проигрывает.

Это, к слову, пожизненная больная мозоль музы Виктора Розова —  катастрофическое неумение давать имена своим творениям. Насколько живы, эмпатичны и неуязвимы для времени его пьесы, настолько же безлики, деревянны, косноязычны их названия. Будто их сочинял не человек, а ИИ советского арифмометра «Феликс-М». Они все как бы мимо главного —  мимо того, о чём сам же Розов говорит. Это как если бы историю о Гамлете всюду ставили бы с прокатным названием «Как один датский мальчик бабайку видал».

Впрочем, имя —  единственная слабина пьесы. В остальном она очень упругая и живая. Проговаривающая и именующая многие явления, о которых до Розова советское искусство робело задумываться. Например, об осмысленной трусости творческой интеллигенции, о навыке эту трусость бойко и красиво обосновать. О страусином мировосприятии, о попытках заочно договориться с чем-то большим и страшным (ты еще даже контуры этого страшного не можешь осмыслить по причине огромности, но договориться всё равно пытаешься). О многоликости тыла. Да, тыл Великой Отечественной —  это не только чеканные лики с барельефов, но и порочные рыла богемы. Для которой война —  и досадная бытовая докука, и повод «срубить ништяков».

В музыкальной драме от НМТ эти детали поданы обильнее и с более тонкой нюансировкой. Да, и это при том, что кино —  формат заведомо более реалистичный.

Ядра —  чистый изумруд…

Но конкретно в этом случае в минус сработала словесная экономность фильма, его упоённый визуализм. Пьеса-база —  структура речевая, где многое проговаривается, обсуждается в диалогах. Там царит слово, Verbum. А фильм Калатозова —  структура визуальная. И царь там —  Pictum.  Виктор Розов участвовал в адаптации пьесы к кинематографическому нарративу, но  процессуальное главенство двух пламенных визуалистов —  режиссёра и оператора —  бесспорно и видно за версту.

Тем не менее, операторские победы Сергея Урусевского всего зрителю объяснить не смогли —  ибо оставались «визуалкой», оставались в контекстуальном поле Пиктума. Берёзки, вертящиеся в угасающем сознании Бори Бороздина, квартирная дверь, распахивающаяся в бездну бомбовой руины —  это было ошеломительно, да. Но есть то, что живо только в словах. То, что не доносит, то, что не вывозит даже самый изощрённый, самый мастерски прорисованный Пиктум.

И потому, как это ни удивительно, «Журавли»-мюзикл местами превосходит фильм по смысловой плотности. Либретто А. Сабурова к пьесе Розова ближе, чем фильм, осенённый каннской пальмовой ветвью. Хотя, казалось бы, мюзикл от жизни куда как дальше. Да там же массив вокала почти как в опере! Персонажи практически не говорят бытовой речью без музыкальной подложки —  таких реплик и диалогов от силы минуты на три-четыре наберётся за весь большой спектакль (в нём 2 часа 50 минут).

Впрочем, определенная «оперность» этому конкретному сюжету весьма к лицу. И визуальная составляющая, к слову, тоже не скудная. Например, вероникино детство, дружбу с Борей-ребёнком, песенку-талисман про журавликов видеограф Елена Циркунова и сценограф Елена Вершинина компактно переложили на язык анимации. Отчего интродукция получилась и быстрой, и обстоятельной при этом. А слоевое расположение анимации на рядах полупрозрачных полотен, почти невидимых из зала, создало на сцене ощущение сна, грёзы, воспоминания — элегическую иллюзорность, очень органичную для такой темы.

Впрочем, тема-то и не столь кисейная, если вдуматься. Музыкальная драма «Летят журавли» — это  о том, что в войнах побеждают неидеальные люди. Живое —  оно неидеальное. Правда, для победы в войне сначала приходится побеждать себя.

Ранее редакция сообщала о том, что два молодых театра-соседа в Новосибирске показали пьесы об инфо-эпидемиях.